– Насчет Барриата, – решился наконец Скестинин. – Он прекрасный человек, его присутствие делало мне честь. Но сейчас… Я попросил его отказаться от службы и хочу, чтобы вы услышали об этом от меня. Сейчас будут коситься на любого Каллиама, командующего хоть пехотой, хоть кораблями. Плохо и для него, и для властей.
Доусона взяла злость.
– А дочь вы тоже заставите отказаться от замужества?
Покаянный настрой Скестинина как ветром сдуло.
– Попытался бы, будь у меня такая возможность, – ответил он. – Я не одобряю вашего поступка, Доусон, но вы хотя бы предстанете перед судом и понесете наказание. А у моей Сабиги нет выбора. Раньше ее числили в шлюхах, теперь будут числить еще и в предателях.
– Она-то никого не предавала. Истина не имеет отношения к тому, что болтают люди. Сабига не предательница и не шлюха. Если она не знает этого сама и полагается на людское мнение, то это ваш недосмотр как отца.
Скестинин ответил не сразу. На лице проступило неверие, медленно сменившееся неприязнью. Или, еще хуже, жалостью.
– Вы не меняетесь, Каллиам.
– Да, – подтвердил Доусон. – Не меняюсь.
Гедер шагал по коридорам Кингшпиля. Раньше он ожидал, что смерть короля Леккана его порадует. Возможно, снимет тяжесть с плеч. И уж конечно, наполнит его чувством победы. Вместо этого Гедера все раздражало. Кто бы мог подумать, что возвращение в собственные покои и в собственную постель вовсе не будет ощущаться как возвращение домой после изгнания. Кингшпиль теперь почему-то казался даже более чужим, чем раньше.
В прежние времена, когда Гедер принадлежал себе – еще при жизни короля Симеона, – он мог целыми днями просиживать в библиотеке, погруженный в переводы. Забывал о еде. Забывал об отдыхе. Разум сосредотачивался на предмете с изумительной остротой и четкостью. А затем – как всегда – происходило нечто стороннее, что выводило Гедера из транса, и разом наваливались голод, жажда, усталость и сильнейшая потребность справить нужду. И даже после утоления всех телесных надобностей он чувствовал себя не на месте и все пытался нащупать следующее слово или фразу для перевода, найти оттенок, который, по его мнению, лучше всего выражал мысль автора. В такие времена все окружающее – стены, стулья, люди – воспринималось как нереальное.
Кингшпиль – да и весь Кемниполь – казался теперь странным и размытым. Неправильным. Разум и память стремились назад, к пыльным зловонным развалинам. К дням, проведенным в подземелье при свече, за разгадыванием непритязательных головоломок и за беседами с магистрой циннийских кровей. Китрин бель-Саркур. Часть его словно осталась вместе с ней там, в темноте. Все остальное – лишь иллюзия.
Гедер понимал, что он самый могущественный человек в Кемниполе и во всей Антее, а возможно, и во всем мире. Он распоряжается жизнью и смертью королей. Те, кто раньше над ним смеялся, теперь живут в страхе. Все как он мечтал. Однако сейчас, как выяснилось, он хочет большего. Хочет просыпаться по утрам и одеваться самостоятельно. Хочет сидеть у себя в библиотеке, пока не уснет над книгой. Хочет болтать о чем угодно с Астером. Или с Китрин. Хочет вновь чувствовать ее тело.
Разве так нельзя? Почему он не может себе это позволить? И более того – почему не должен?
Главный камердинер, старик с бледной, как пудра, кожей и каемкой стриженых волос вокруг усеянной веснушками лысины, немедленно откликнулся на зов Гедера и засеменил, кланяясь на ходу:
– Вы меня звали, милорд регент?
Гедер, у которого желудок свело от волнения, попытался отбросить робость:
– Я не хочу… Я решил, что более не желаю, чтобы меня одевали. Мне не нужно, чтобы слуги купали меня и стригли мне ногти. Я годами делал это сам и вполне справлялся.
– Достоинство регента, милорд, как и достоинство короля, не есть…
– Я позвал вас не для того, чтобы мне указывали. Вы здесь для того, чтобы меня слушать. По утрам приносите одежду, наполняйте ванну и ступайте прочь. Понятно вам? Я желаю уединения, и я его получу.
– Слушаюсь, милорд регент, – ответил старик, поджимая губы с досадой и осуждением. – Как прикажете.
– Вы чем-то недовольны?
Старик почти зримо задрожал – взгляд светлых водянистых глаз выдавал внутреннюю борьбу.
– Традиция, лорд Паллиако, и достоинство престола не позволяют человеку вашего положения самому себя обслуживать. Этим умаляется…
– Раздевайтесь, – велел Гедер.
– Милорд?..
– Снимайте одежду. Всю.
– Я не понимаю…
Гедер указал рукой на стражников, стоящих вокруг с бесстрастным видом:
– У меня в подчинении вооруженная охрана. Я регент Антеи. Я восседаю на Рассеченном Престоле. Когда я отдаю приказ – я ожидаю покорности, а не рассуждений. Раздевайтесь.
Старик, трепеща и заливаясь краской, принялся стаскивать с себя одежду. Нижняя рубашка оказалась сшитой из бледно-желтого шелка. На подштанниках виднелось пятно в том месте, где на боку кровоточила круглая ранка – незаживающий рубец. Волосы ниже дряблого живота имели желтоватый оттенок, как у светлого сыра. Гедер встал. Лицо старика теперь не выражало ни осуждения, ни досады.
