– Да я не собиралась прыгать с моста. То есть не сегодня, у меня еще столько дел. Там же сыновья. И дочь. Новая, вы ее не видели. Славная девочка, только ранимая. Ранимая. И уйти сейчас, оставить все в таком состоянии… – Слова не выговаривались: всхлипывать приходилось столько, что для слов не оставалось места. – Не могу же я все бросить, когда везде только порча и пустота… Боже! Что мы делаем? Почему? Как так вышло?
Где-то между всхлипами он успел ее подхватить и теперь держал на руках, как ребенка.
– Зачем вам? – всхлипнула она. – Я вас не люблю. Я вас даже не знаю. То, чего вы хотите, невозможно. Я замужем. То есть…
– Можете ничего не говорить, миледи.
– Я отравлена, во мне яд. Все, кого я знаю, из-за меня запятнаны. Сыновья. Даже сыновья. На вас посмотрят и увидят меня. А увидев меня, увидят мужа и с вами сделают то же, что с ним. Остановить это я не могу. И даже замедлить.
– Я никто, миледи. Мне нечего терять.
– И я вам всю рубашку измочила. Глупость какая. Оставьте меня, уйдите.
– Я не уйду.
Клара надолго умолкла. Его руки даже не дрожали. Она знала, что если он захочет, то будет нести ее вечно, без устали. От него пахло собаками, деревьями и молодостью. Она положила голову ему на плечо и вздохнула. Когда заговорила, в голосе не оставалось ни капли истерики.
– Я вам не девочка неразумная, которую надо спасать.
– Разумеется, миледи, – ответил он, и Клара услышала легкую улыбку.
Она всхлипнула. Из носа текло. Вокруг тянулись темные улицы, слишком узкие даже для троих в ряд. Беднейшие кварталы Кемниполя укутывали Клару, как одеялом. Винсен Коу нес ее сквозь тени и свет.
– Проклятье, – выдохнула Клара и прижалась к нему теснее.
Постоялый двор оказался ужасен. Запах подгнившей капусты, на стенах черно-зеленые потеки, не смывавшиеся годами, в комнате пустой шкаф с оторванной дверцей. Крошечное грязное окно шириной не больше ладони пропускало ровно столько света, чтобы разглядеть убожество обстановки. Тут же стояла узкая грязная кровать – правда, с тюфяком. Винсен уложил на нее Клару, которая тотчас устало свернулась; изможденное тело льнуло к мягкой подстилке.
Винсен принес ей бурдюк воды и шерстяное одеяло, пахнущее больше Винсеном, чем гостиницей.
– Общей комнаты для постояльцев здесь нет, – предупредил он. – Но можно греться у очага на кухне. В комнате напротив малый временами ругается, но вообще он безвредный. Если позовете, я буду рядом, услышу.
Клара кивнула:
– Семья не знает, где я.
– Сообщить им, миледи?
– Нет, пока не надо.
– Как решите.
Он склонился ближе, мягко поцеловал ее в висок и на миг замер – так Клара, будь она мужчиной, замерла бы перед тем, как поцеловать женщину в губы. Она перевела глаза на Винсена, он поднялся.
– Я ведь вам в матери гожусь.
– Моя мать намного старше вас, миледи.
– Почему вы в это ввязались?
– Потому что вы мне позволили, миледи. Теперь спите. Поговорить можно позже.
Дверь за ним закрылась, Клара осталась одна в тусклом зловонном мраке.
– Что ж, – сказала, ни к кому не обращаясь.
И не закончила мысль.
Личная печать Китрин бель-Саркур.
Гедер перечел письмо тысячу раз и был уверен, что перечтет еще тысячу раз. Голос Китрин до него доносился так, будто им пропитана бумага. Мягкие, глубокие ноты. Легкая грусть в слове «с теплотой». Ему уже случалось читать любовные послания, но обычно как стихи или песни. Видеть их в форме делового письма было странно, но именно такого и стоило ожидать от магистры банка.
После казни Доусона Гедер беспокоился, не обидел ли он Китрин: ей ведь мог не понравиться способ экзекуции или то, как Гедер вел себя потом. Он часто слышал, что убийство человека – штука неприятная, особенно в первый раз, но ведь его чуть не стошнило перед всеми! Не очень-то достойный исход. В следующий раз будет лучше. Да и в любом случае Китрин его уже простила – если и было что прощать.
