В тот день, когда армия подошла к столице Астерилхолда, Доусон начал сжигать все постройки за пределами городских стен: фермы, амбары, конюшни, мастерские кожевников и красильщиков. Что устояло после пожара, то сровняли с землей, оставили только старое кладбище к востоку от города, как личный знак почтения от Доусона: с мертвыми Антея не враждует. Затем механики Доусона взялись ладить осадные орудия. Катапульты целую неделю осыпали камнями высокие красные стены и запертые ворота, бойцы днем и ночью сменяли друг друга, стараясь обрушить верхушки стен. На рассвете и под вечер Доусон приказывал собирать по лагерю скопившиеся отбросы и нечистоты, катапультой их забрасывали внутрь города. Вскоре бойцы приладились добавлять другую дрянь – дохлых кошек, кровавые повязки, кишащее червями тухлое мясо. Ворота не открывались. На девятый день осады кто-то из разведчиков обнаружил подземную систему труб, которая сбрасывала городские стоки в скрытый водоем. Механики Доусона ее разрушили.
Когда кончились камни, метальщики переключились на просмоленную древесину, которую перед выстрелом поджигали. Огненный дождь лился на Калтфель три дня. Дважды город затягивало дымом, оба раза жителям удавалось погасить пламя. На десятый день Доусон увидел первый признак успеха. Горожане выпустили почтовых птиц. Огромные стаи потерянно кружили над башнями, пытаясь вернуться на обжитое место, и лишь под вечер двинулись к северу. Доусон чуть было не отправил за ними охотников, чтобы потом забросать город тушками голубей и грачей, но раздумал. Птиц, как и мертвецов, можно оставить в покое.
Симеон всегда любил Калтфель. Придворные манеры здесь слегка отдавали странностью и казались одновременно знакомыми и неведомыми. Столичные жители выговаривали слова чуть по-иному, из-за чего менялся ритм речи, так что даже первокровные казались чужеземцами более, чем ясуруты и тимзины в Кемниполе. Королевский дворец стоял на широкой открытой площади, где некогда для Доусона и Симеона танцевала целая тысяча девушек.
Из карьера, захваченного солдатами Доусона к северу от города, привезли новую партию метательных камней, и атака на городские стены возобновилась. Как-то ночью отчаянная горстка храбрецов выскользнула из города под покровом темноты и попыталась сжечь катапульты. Две сгорели, с помощью третьей Доусон вернул калтфельцев обратно. Даже не потрудившись их предварительно убить.
И каждое утро к нему приходила троица жрецов.
Сейчас Доусон сидел на походном стуле, вытянув оголенные ноги; оруженосец вытаскивал впившихся в кожу клещей. Влажное и солнечное летнее утро наводило на мысли о купании в озере. Жрецам, детям пустыни, такая погода была не по нраву.
– Милорд, мы выиграем для вас эту битву, если позволите.
– Не позволю, – отрезал Доусон, повторяя ответ, который давал каждое утро. – У Антеи достаточно сил разбить Калтфель без вашей помощи, именно это я и намерен сделать.
– Послушайте, милорд…
– Достаточно, ступайте, – велел Доусон, как в предыдущие дни.
Жрецы сладкоречивы, и, если не держать их в узде, можно им поддаться точно так же, как он поддался на Серефском мосту при взятии второй башни.
Глядя в спину удаляющимся жрецам, Доусон улыбался.
Солдаты успели прикончить запасенный провиант и переключились на подножный корм. Вокруг не осталось ни одного дерева, от сырых дров воздух полнился мутным белым дымом. Из Антеи подходили обозы, фуражиры забирались все дальше, прочесывали местность почти у южных болот, забивая скот и разрушая фермы. Война превращалась в испытание на стойкость, медленный и трудный ее финал становился расплатой за слишком быстрое и легкое начало. Доусон понимал, что при жизни нынешнего поколения земля от такого разора не оправится.
На двадцатый день осады антейский солдат умер от лихорадки, которую подцепил на южных болотах. В отсутствие нормального священника Доусон сам совершил все, что положено по ритуалу, а затем приказал расчленить труп и забросить в город.
На двадцать первый день над южными воротами взвился флаг, означающий призыв к переговорам, и из города выехали три безоружных всадника. Доусон взял с собой Фаллона Броота и Дасида Банниена, намеренно проигнорировав жрецов. Все шестеро сошлись за столом на пустынном пространстве между утомленной армией и полуразрушенной столицей. Астерилхолдцы, несмотря на запавшие щеки и тощих коней, держались гордо, хоть и поглядывали заинтересованно на привезенные оруженосцем Доусона окорок, корзину летних яблок, голову сыра и бочонок пива. Впрочем, Доусон не спешил предлагать угощение.
– Лорд Каллиам, надо полагать? – спросил старший из трех парламентеров, опускаясь на сиденье. – Ваша слава вас опережает.
– К сожалению, не могу сказать о вас того же, – ответил, не вставая, Доусон.
– Мисен Хоул, граф Эвенфорд.
Доусон кивнул. Под локтями графа Эвенфорда стол, поставленный на бугристую землю, слегка дрогнул.
– Вам известно, – продолжал граф, – что нам хватит припасов выдержать осаду.
