Доусон взял серебряный ножик и провел лезвием по большому пальцу, показалась капля крови. Оставив на бумаге оттиск, он собственноручно прошил края письма нитью, расплавил воск и вдавил в него свою печать. Ночные часы ощутимо убывали; он спешно вышел из шатра под чириканье первых птиц. Восточный горизонт оставался темным, на близкую зарю указывал лишь радостный птичий щебет. Доусон вручил письмо гонцу.
– Вези ответ. Не отдавай никому, кроме лорда-регента. Никому другому, слышишь? Даже если жрец поклянется доставить письмо в ту же минуту, отдайте только регенту в собственные руки. Ясно?
– Ясно, милорд маршал. – И гонец исчез в темноте.
Доусон чуть помедлил, прислушиваясь: мягкий стук копыт по травянистой земле вскоре притих, а потом сменился отдаленным цокотом по неподвластному времени нефриту. Время еще есть. За первым гонцом можно отправить более быстрого, на свежем коне. План начал действовать, но еще можно отыграть назад. Доусон закрыл глаза и глубоко вздохнул, прохладный воздух наполнил легкие и вновь рассеялся. Барон ждал, не закрадется ли в душу сомнение.
Оруженосец мирно дремал, пришлось растолкать.
– Слушай меня! – рявкнул Доусон. – Проснись и слушай, болван! Ступай отыщи флаг для переговоров. Иди с ним в город. Да не в одиночку: пусть будет кому нести флаг, если в тебя всадят стрелу. Передай графу, что нам надо срочно поговорить: обстановка изменилась, времени нет. Все понял?
– Д-да, милорд маршал.
– Тогда нечего на меня глазеть, ступай!
На рассвете Доусон и Мисен Хоул, граф Эвенфорд, сидели за тем же походным столом. Через час-другой граф уже скакал обратно к городу, потрясенный, весь в слезах, с расшифрованным письмом за поясом. Весь день Доусон просидел на нейтральной полосе. Из-за стула – неудобного, как седло, только по-иному – болела спина. Барон изнывал от голода, жажды и усталости, однако не сходил с места: переговоры официально еще не завершились.
Лишь когда обессиленное солнце начало клониться к горизонту, раздались звуки. Стучали в огромный погребальный барабан. Вдали под взглядом Доусона дрогнули и медленно распахнулись городские ворота. Вышедшие солдаты несли знамя Леккана, повернутое верхним концом вниз, и желтый флаг капитуляции. За спиной Доусона нарастали победные крики, и вот они окатили его волной. Он облегченно выдохнул.
Король Леккан – невысокий, гнилозубый – держался с удивительным достоинством, пока Доусон принимал капитуляцию и официально брал его под свою защиту. Со своей стороны, Доусон поклялся сделать ради этой защиты все возможное. Теперь все пункты письма к Паллиако стали чистой правдой. Если не учитывать небольшой временной зазор.
Небольшой временной зазор, который вмещал в себя разницу между верностью человеку, сидящему на троне, и верностью чести и славе самого трона.
Присматривать за войском, которому отдали на разорение столицу, Доусон поручил Фаллону Брооту. За двенадцать часов Калтфель заплатит цену поражения – антейские воины пронесутся по городу лавиной, забирая золото, серебро, каменья, пряности и шелка. Все антейские воины, кроме двоих. Если бы Доусон искал другой способ переговорить без свидетелей, он не придумал бы ничего лучше.
Алан Клинн, сколько помнил его Доусон, никогда не бывал таким бледным. За время южной кампании он успел подхватить лихорадку и не вполне еще окреп. Ведун сказал, что здоровье может и не восстановиться. Глядя на хмурого и неразговорчивого былого врага, усевшегося прямо на землю, Доусон горько усмехнулся. Жизнь порой дает странных союзников.
– Куртин Иссандриан встречался с моей женой, – сообщил Доусон. – Завидует вам. Надеется, что и ему дадут случай показать себя на поле битвы. Вернуть честь и доброе имя.
