― Нет. Ты ещё дитё, тебе нет и двадцати. Ты пытаешься понять себя и новые чувства. Просто дай всему идти своим чередом.
Серсея улыбнулась и легко коснулась его губ. Почти невесомо. Ощутив её сладкий поцелуй, Нострадамус прикрыл глаза. Принцесса углубила поцелуй, чувствуя мягкость и тепло чужих губ. Её состоянии было лучше, а тошнота отступила. Удивившись её напору, Нострадамус сперва отстранился, смотря то в глаза, то на губы Серсеи, а потом вновь накрыл их своими. Сейчас были только они и их личное счастье. Всё, что происходило за стенами покоев короля там и оставалось. Взяв Серсею за бёдра, Нострадамус прижал её ближе к себе, позволяя устроиться поудобнее и делать всё, что захочет она. Удивительно, как девушка выбивала из его головы любые мысли одним своим присутствием.
Металлический вкус во рту никуда не делся. Как и головокружение. Но теперь, по крайней мере, она знала, чем заняться, когда кошмары снова начнут мучить её.
========== двадцать один. ты смеешь угрожать ей казню, отец ==========
Серсея прожила при дворе всю жизнь и могла с уверенностью сказать, что никогда не видела его более разъярённым. Происходящем были недовольны все ― начиная с аристократов и знати, до последних слуг. И все они были недовольны тем, что бастарда собирались посадить на трон вместо вполне законного дофина от законной супруги. Смена престола наследия никому не была угодна, поэтому Серсея не сомневалась, что в случае чего, недовольная знать сметёт бастарда с престола быстрее, чем его убьет яд ― её или Екатерины.
Всё чаще Серсея задумывалась о том, чтобы просто приказать Габриелю избавит её от проблемы в лице Баша, но теперь бастард хорошо охранялся, и пришлось бы перерезать слишком много глоток, чтобы добраться до бастарда. Серсея ― кладя руки на свой живот ― не была уверенна, что справится с этим снова. Даже простой приказ изуродовать Диану дался ей непросто, теперь она несла ответственность не только за свою душу, но и за душу нерожденного ребенка. Она не могла так рисковать. Поэтому ей просто оставалось ждать.
Но Екатерина ждать не собиралась. Она решила, что сегодня Мария умрёт, значит так и будет. Серсея видела это в её взгляде вчера вечером.
Но утром девушку уже заботило другое. Во время беременности она не терпела рядом с собой фрейлин ― принцессе казалось, что они создают слишком много шума, да и от ощущения, что тебе постоянно дышат в затылок ей становилось не по себе. Если было надо, с ней ходила Камила, хотя всё чаще, каким-то загадочным образом, рядом с Серсеей оказывалась леди Лола, которая тоже оказалась не у дел из-за интриг своей королевы.
Поэтому всё чаще Серсея одевалась сама. Её живот не был ещё слишком большим, чтобы принцесса стала сильно неповоротливой, а с затягиванием корсета прекрасно справлялся Нострадамус ― он никогда не покидал комнату до пробуждения своей жены, видимо, стараясь компенсировать те дневные часы, что они проводили порознь. Поэтому Камила ― молчаливая и покорная ― только приносила платье, и после завтрака заплетала волосы принцессы. Большего от неё не требовалось.
Этим утром Серсея случайно уловила своё отражение в зеркале. Она была на четвертом месяце беременности, плавно перетекающий в пятый через несколько дней, если верить повитухам и любимому супругу, и её организм начал меняться. Возможно, принцесса не отдавала этому должное внимание, больше занимаясь интригами дворами или отношениями с мужем, но так или иначе это происходило. Она была в положении, ребёнок рос, и её тело менялось вместе с ним.
― Серсея? ― позвал её муж, но леди Нострдам не ответила. Она ещё вчера вечером задумалась об этом, когда, сидя у окна, задумчиво читала книгу, при этом рассеяно поглаживая декольте платье. Поняв, чем она занимается, принцесса убрала руку, кроме того, в тот момент в комнату вошёл Нострадамус, и девушка переключилась на мужа. Серсея не сразу поняла, что именно её смутило.
Утром новое ощущение никуда не делось, только будто превратилось в более чёткое. Леди Нострдам прислушалась к себе, отмечая, что тело стало более чувствительным, и это не удивляло, учитывая, что скоро её срок почти перевалит через половину беременности. Однако потом она взглянула на свою грудь, которая так тревожила вчера, и поняла: тело не только увеличило чувствительность ― оно преображалось всё сильнее. Живот вырос совсем немного и будто недавно, а теперь вслед за ним увеличивалась и грудь. Если ей не показалось.
Нострадамус закончил одеваться и подошёл к супруге, положив руки ей на плечи.
― Что-то случилось? Тебе больно? ― требовательно спросил прорицатель, несильно сжимая плечи Серсеи. Он уставился на неё, стараясь разгадать причину задумчивости и странной позы жены ― обычно она не любила так пристально разглядывать себя в зеркало. Серсея уже привыкла, что каждое их утро начиналось с вопросов и волнений ― её состояние не было стабильно-хорошим, как того желал каждый из её окружения, поэтому Нострадамус не знал, чего ждать от самочувствия жены, чего бояться, о чем тревожиться по-настоящему, а что требовало лишь минутного интереса.
