Мария, если подумать, была не в выгодном положении ― Баша могли убить в любой момент, не обязательно Екатерина или Серсея, аристократы, которые искали расположения королевы ― граф Гуга, например. Конечно, вряд ли убийство получилось таким же изящным, как у королевы или леди Нострдам, но дело было сделано бы, и тогда Марии пришлось бы вернуться к Франциску. А зная своего отца, Серсея была уверенна, что за подобную выходку он потребует компенсацию с Шотландии. Поэтому теперь Марии придется идти до конца. Но и Серсея не собиралась уступать.
Время двигалось уже к ужину, Серсея с лёгким сердцем приняла мысль о том, что не сегодня-завтра бастард-братец умрёт.
― Серсея! ― Франциск влетел в комнату, громко хлопнув дверью. Серсея подскочила в кровати и практически сразу увидела, как шок на лице Франциска сменяется сожалением. Опустив глаза, она поняла, почему ― её уже выросший живот был хорошо виден под этим платьем.
― Что такое, брат? ― твёрдо спросила она, накрывая живот, чтобы отвлечь внимание дофина.
― Мама.
Этого хватило. С помощью Франциска выпутавшись из кокона, принцесса первая понеслась к двери. Она шла широким шагом, Франциск за ней, и если бы внутри не клокотал страх от всего происходящего, Серсея наверняка расслышала бы его тихие бормотания о том, что в ее положение так бегать не стоит. Но она не слышала, полностью погружённая в свои размышления, и Франциск решил, что это к добру ― не стоило ещё и так портить Серсее настроение.
Стража у дверей главного зала послушно распахнула двери, и брат с сестрой решительно переступили
― Что это значит, отец?! ― яростно поинтересовались они оба, практически синхронно входя в главный зал.
Франциску и Серсее было по шесть лет, когда умер их дедушка, король Франциск I. Они мало его помнили ― большой, светловолосой мужчина, но кое-что оба они вынесли из общения с ним. Наверное, потому что родители часто напоминали об этом. Дедушка называл своих внуков маленькими львятами ― за пышные золотистые волосы, которые искрились на свету, за неугомонный характер и желание действовать вместе. Для него существовали только они ― маленькие львята, и совершенно точно не было бастарда. Он был бы разочарован тем, что сейчас происходит.
Мария и Себастьян практически синхронно побледнели, Генрих переводил удивленный взгляд с одного ребёнка на другого, удивленный резкостью. Екатерина притихла, с интересом глядя на своих детей. Хотя и она бы предпочла, чтобы Серсее здесь не было.
Взгляд Генриха упёрся в живот дочери, и острая судорога пробежала по его лицу.
― Иди в свою комнату, Серсея! ― приказал он ещё до того, как принцесса успела возмутиться.
― Ни за что! ― ощетинилась принцесса. ― Это женщина ― королева Франции. Ей никто не навредит, а если посмеете, я обращу на вас весь небесный огонь! ― Генрих сделал шаг назад. Франциск стеной вырос перед матерью, с яростью глядя на короля, но внимание того было приковано только к дочери. Принцесса перевела холодный, как зимняя стужа, взгляд к молодой королеве, застывшей чуть в стороне. ― Вы яблоко раздора, Мария, королева Шотландии. Французский двор никогда не был спокоен, однако с твоим появлением всё стало ещё хуже, ― принцесса до крови вцепилась в свою руку. Ей вдруг невыносимо захотелось придушить молодую королеву подушкой, предварительно переломав все кости в юном теле. Это она, она виновата. Они оба.
― Прекрати, Серсея! ― зарычал Генрих, но он словно примерз к месту, и спустя мгновения Франциск понял, почему. Серсея была полностью дочерью Екатерины Медичи, королева Франции стоила для неё больше, чем король, и отец всегда боялся их противостоянию, зная цену этой любви. Кроме того, сейчас Серсея была беременна, и, хотя Генрих не признался бы в этом, он следил за самочувствием дочери.
― Как я могу, отец? ― зашипела она. Внизу живот резануло болью, но принцесса не обратила на это особого внимания. ― Ваши с Екатериной дети родились законным наследником, Баш был любим отцом и матерью, а меня Диана бы утопила в колодце, если бы я раздражала её своим плачем. Прекратить — значит забыть о том, что всё, чем я сейчас владею, дала мне моя королева, моя мать.
Внутри неё кто-то толкнулся, словно поддерживая слова матери.
― Наша мать! ― с согласием вскинулся Франциск. В глазах Марии что-то мелькнуло ― упрёк, обвинение в предательстве? Конечно, ведь они с Башем свято верили, что таким образом спасают дофина от смерти, и не подозревали, что влияние сестры на Франциска куда больше. Серсея заставила его сражаться за его будущее. ― Всё на свете она делала ради своих детей, из-за нас, а ты смеешь угрожать ей казню, отец?
― Если с матерью что-то случится из-за всех вас, я уничтожу Францию, спалю её дотла! ― прохладно пообещала Серсея, и вдруг с удивлением Генрих осознал, что дочь способна это сделать. Обычные человеческие чувства словно выгорели, остались только злоба и желание отомстить, чередующиеся с мучительной апатией и ощущением полного бессилия.
