Он смотрел на неё и не узнавал. Его дочь выглядела как дочь ― а на деле нет. Ненависть впервые за последние дни захлестнула леди Нострдам, у неё помутилось в голове, в глазах потемнело, как часто с ней происходило в моменты самого сильного гнева. Приступы ярости просто уничтожали её морально и физически, но во время них она ощущала невероятную, животную силу, способность убить, а ещё лучше — замучить до смерти.
Генрих неожиданно понял, что не способен противостоять дочери. Это было не в его силах ― бороться с родной кровью, чтобы не происходило вокруг.
― Екатерина, проводи Серсею в её покои, ей вредно волноваться, ― неожиданно спокойно приказал Генрих и внимательно посмотрел в лицо леди Нострдам. ― С твоей матерью ничего не случится. Пока.
Она хотела было возмутиться, но Екатерина вдруг подчинилась ― королева подошла к дочери и обняла за плечи, уводя прочь. Франциск напоследок одарил отца суровым взглядом, ненавидящим ― Марию и Себастьяна, и вышел вслед за матерью и сестрой. Мария порывисто выдохнула, сжимая руку Баша и отступая ему за спину. Даже не видя сейчас принцессу Серсею, Мария ощущала её злобное торжество, мрачное предвкушение, видела полные жестокости картины, крутящиеся в голове оскорблённой девушки. Она вступила в опасную игру, и если малодушно полагала, что у неё есть шанс изменить устой Франции, справиться с её королевой, то она совершенно забыла про ту дочь Екатерины Медичи, которую за глаза ― и иногда в лицо ― называли королевской коброй.
Кобра была ядовитой, а Мария была её жертвой.
Екатерина крепко держала Серсею за плечи, хотя принцесса и сама шла спокойно и уверенно.
― Это был глупый и опасный выпад, ― покачала головой королева Франции, и вместе с тем, Франциск услышал в её голосе гордость за всё, сказанное в зале. Дети вступились за неё, даже если сын и не верил в предсказания, они пошли против отца, открыто осудив его решение, и всё это ради неё ― ради матери.
― А, по-моему, мы показали силу, ― возразил Франциск, не до конца, впрочем, в этом уверенный.
Екатерина покачала головой. Конечно, только благодаря Серсее, Генрих сегодня отступил, и даже дал слово, что с ней самой ничего не случится,
― Серсея? ― мягко позвала Екатерина. Принцесса посмотрела на неё, а в следующее мгновение её глаза стали пустыми и безразличными, закатились, и если бы не быстрая реакция Франциска, Серсея упала бы на холодный пол, но дофин был быстр. Королева не сдержала испуганно крика ― вид того, как её мгновенно побледневшая беременная дочь беспомощно повисла на руках брата в нескольких сантиметрах от пола, не могли оставить равнодушными Екатерину, любая мать не осталась бы в стороне. ― Серсея! ― громче позвала королева. Франциск окликнул стражу, и вдруг с ужасом заметил, как на светлом платье сестры между ног расплывается красное пятно.
***
Генрих ворвался в комнату дочери, как ураган, но практически сразу замер, пригвожденный к месту яростным взглядом тёмных глаз. Франциск советовал ему не ходить, и даже в открытую сказал, что именно Генрих виноват в том, что Серсее стало хуже, но король не мог не прийти. Он постучал в комнату, но вошёл, не дожидаясь ответа.
― Как она?
Генриху показалось, что за один этот вопрос прорицатель готов его убить. По крайней мере, смотрел он именно так.
― Плохо, ― холодно ответил прорицатель, снова обращая внимания к жене. ― У неё сильный жар. А волнения и постоянные попытки исправить ситуацию делают её только слабее.
― Так сделай так, чтобы она не вмешивалась! ― взорвался Генрих, доведенный до крайности неожиданным обмороком дочери, собственными интригами и слабостью. Посмотреть на Серсею он не мог ― вина душила изнутри. Его дочь отличалась весьма острым умом и нетривиальными талантами, она неизменно находила силы и не сдавалась, она побеждала — и это выдавало в ней ту королевскую кровь, какой ей посчастливилось обладать.
Нострадамус повернулся к нему полностью, кажется, с трудом отвлекая своё внимание от Серсеи. Прорицатель почти никогда не нравился Генриху, лишь в редкие моменты, когда только он и его удивительные способности врачевателя спасали кого-то из семьи Валуа в душе короля шевелилось нечто, похожее на благодарность и уважение. Возможно, такие крупицы срослись нечто в большое в тот момент, когда Генрих решил отдать единственную дочь ему в жены. Он не пожалел об этом решении ни на миг ― Серсея и Нострадамус дополняли друг друга, как небо и земная твердь, и король знал, что в случае чего, прорицатель сделает всё чтобы спасти свою жену. Возможно, даже спуститься за ней в царство мертвых, как в древних мифах, так любимых Екатериной.
Но в тоже время, любовь Нострадамуса к Серсее была непоколебимой и сильной, настолько, что уж точно не терпела людей, из-за которых принцесса страдала. Генрих был уверен, что будь он просто отцом Серсеи, а не королем, зять бы его уже ударил.
