― Конечно, нет, ― ухмыльнулся Нострадамус, но от болезненной усмешки Серсее стало ещё хуже. ― Но не поступай со мной так. Ты не представляешь, какой боли стоит каждый раз видеть тебя слабой на чьих-то руках. Каждый раз, когда тебя кто-то вносит в комнату, я с замиранием сердца лишь надеюсь на то, что ты жива. У меня нет ничего и никого кроме тебя. Потерять тебя — значит потерять саму жизнь. Помни об этом, когда снова полетишь спасать Францию.
― Прости меня.
Нострадамус удивлённо замер, глядя на супругу. Серсею смотрела ему прямо в глазах, слегка поджав губы, не отрываясь, но её виноватое выражение лица плохо сочеталось с холодной решимостью в глазах. Она его слушала и слышала, но не соглашалась, кивала, не подчинялась, и, хотя Нострадамус понимал, что не имеет даже на правах мужа указывать принцессе что делать, всё-таки надеялся, что сможет до неё достучаться. У Серсеи с храбростью и пониманием своих желаний всё хорошо, она не знает, каково это ― сдаваться.
Но Нострадамус знал, какой была девушка, которую он выбрал себе в жёны. Еще сущий ребенок, всего шестнадцать лет. Со временем её юношеская порывистость превратиться в королевскую стать, наигранная сдержанность в настоящую, а быстрота движений в разумный расчет своих действий дальше, чем на два шага как сейчас. Серсея станет настоящей женщиной, надо лишь подождать несколько лет.
― Отдохни хотя бы несколько дней, ― примирительно предложил Нострадамус. ― Генрих уехал в Ватикан, хочет узнать, можно ли расторгнуть брак, обойдясь малой кровью. Едва ли он жениться снова ― новая королева ему будет не нужна, твоя мать вполне сохранит своё влияние и силу. А от Баша потом избавитесь, ― просто и легко описал будущее мужчина, уже было собираясь подняться с кровати, как Серсея внезапно схватила его за запястье, крепко сжав тонкими пальцами.
― Нострадамус! ― отчаянно произнесла она. ― Я знаю, что ты меня любишь, и никогда бы не пренебрегла этими чувствами. Я сделаю всё, чтобы долго жить, ― она крепче сжала его запястье, будто боясь, что сейчас он уйдет. ― Рядом с тобой. Я никогда тебя не оставлю.
Она первая потянулась к нему, неуклюже ткнувшись пухлыми губами в мужской рот, переплела пальцы их рук. Нострадамус не видел, но чувствовал её улыбку. Он ответил. Трепетно, нежно, но в тот же миг — бешено и страстно. Мужчина сминал её нижнюю губу, покусывал, оставляя красные следы, а затем мягко зализывал раны. Словно так старался наказать её, или пометить, или доказать им обоим, кому теперь принадлежала принцесса Франции. Серсея угадала его желание, каким бы оно не было, и покорно приоткрыла рот, позволяя горячим языкам сплестись воедино, пока весь мир сгорал дотла. Руки беспорядочно блуждали по телу, сначала кончиками пальцев обводя очертания талии, а затем требовательно сжимая её сильнее, перемещая принцессу ближе к прорицателю, так, что девушка голыми ногами ощущала прохладную ткань мужских штанов.
В такие моменты, Серсея была готова обещать что угодно, отвечать согласием на любые требования, лишь бы супруг не исчезал из её объятий. Муж, наверняка, знал об этом, поэтому ничего не просил.
***
Следующим днем она собиралась навестить Екатерину, но Камила сообщила, что королева пока не желает, чтобы дочь видела её в темнице. Екатерина Медичи просила передать, что чувствует себя неплохо, насколько это возможно, что она не сдалась, но состояние дочери её волнует, поэтому лучше, чтобы Серсея пока не приходила. Кроме того, на таком сроке беременности, перешедшему почти за половину, девушке лучше находиться в сухом и тёплом месте, а не слоняться по холодным и сырым темницам.
Серсее не то, чтобы это понравилось, но она решила, что мать права. Кроме того, у неё наконец-то было несколько дней спокойной жизни ― двор притих в ожидание новой грозы, Екатерина планировала свои темные дела в обустроенных покоях-темнице, Баш и Мария занимались чем-то своим, очевидно, готовясь к тому, что Генрих поручил им, а именно ― Себастьян должен был принимать крестьян с прощениями и решать их ссоры. Франциск же оставался в замке, но странно притих, и граф Гуга через Камилу передал принцессе Серсее, что все решения бастарда так или иначе контролируются дофином.
Граф Гуга был самым верным сподвижником королевской семьи, и в его интересах было, чтобы трон занял законный сын короля Генриха, а не какой-то бастард. Серсея ему не очень доверяла, её пугала его фанатичная религиозность, чем она и поделилась с Франциском. Брат отреагировал неоднозначно ― он был задумчив и как-то тих в последний раз, когда навещал её, на вопросы отвечал невпопад, только как-то сильно тревожился за неё. Под середину их разговора Серсея не выдержала и потребовала сказать ей правду. Франциск не стал долго ломаться, и, приблизившись к ней максимально близко, в нескольких словах сообщил, что нашел какую-то связь между Башем и еретиками из леса, и что это может помочь.
