Она не знала, что ответить отцу. Лишнее слово ― и он всё поймет, не скажет ― разобьет ему сердце. Конечно, ей было не очень интересно сердце Генриха, но отец любил её, и Серсея не могла этого отрицать. Она должна была поддержать его хоть как-то.
― Некоторые люди просто не созданы для этого. Для трона, власти, ― безразлично произнесла она. Леди Нострдам уже думала, что можно сказать об этом, ведь знала, что отец захочет обсудить. ― Он мог справиться, а мог и нет. Кто же виноват, что так случилось? Никто не знал.
― Я должен был увидеть тревожные знаки.
― Вокруг столько слуг, лордов… Мария всегда была рядом, ― сказала она, дабы как-то облегчить душу отца. Он ― король, и у него есть более важные дела, чем следить за сыном. Другие должны были заметить, что бастард сходит с ума. Другие заметили, но сказать не осмелились. Серсея их не могла в этом винить.
― Ну, теперь ты будешь довольна, ― внезапно произнес Генрих, и Серсея непонимающе посмотрела на короля. ― Через несколько дней Себастьян отправляется в Рим, к родственникам Дианы. Там он станет монахом. Екатерина останется королевой, а Франциск ― дофином. Все будет, как ты хотела.
― Как все хотели. И как должно было быть, ― беспощадно добавила она. ― Отец, ― последнее слово заставило Генриха побледнеть. Баш подпрыгнул на месте и тихо рассмеялся, а потом схватил перо и снова начал рисовать корабль. Серсея вышла.
― Как Себастьян? ― спросил Нострадамус, едва она вернулась в их покои. Серсея растерянно погладила себя по запястью.
― Его разум теперь равен разуму ребенка, ― сказала девушка. ― У нас всё получилось.
Нострадамус протянул руки, и Серсея позволила обнять себя, утягивая в надёжный, спокойный кокон мужских объятий.
― Жалеешь? ― спросил прорицатель, чувствуя, как руки жены медленно обвиваются вокруг его торса, а сама она зарывается лицом в рубашку у него на груди.
― Нет, ― покачала головой принцесса. ― Иногда стоит принимать подобные решения. Маленькое зло ради большого добра, из двух зол выбирают меньшее, пожертвовать одним, чтобы спасти остальных ― и всё в таком духе.
Серсея усмехнулась и снова качнула головой. Кажется, несмотря ни на что, в ней было искреннее сочувствие к бастарду, который пытался сломать жизнь Франциску и другим законным детям Генриха и Екатерины. Она полагала себя холодной и сдержанной королевской коброй, но в ней было намного больше чувств, чем кто-либо знал. Возможно, всю многогранность её сердца и чувств знал Нострадамус, её муж, который знал её больше, чем самого себя.
Она неожиданно замирает перед мужем, прижимаясь всем телом, опутывая руками шею и приникая губами к его губам в безумной пляске. Кусая, удушливо заполняя собой мир, выпивая и забирая дыхание. И тонкие пальцы тянут все застёжки одежды, что она успевает нащупать. Улыбка в поцелуе и снова полубезумный напор. Душа ангела, желания демона… страсть, присущая человеческому существу и только ему.
― Нет, ― тут же отстранился мужчина, но Серсея крепко схватила его за запястье. ― Что ты делаешь?
― Хочу заняться с тобой любовь.
― Ты носишь ребёнка.
Серсея мазнула губами по мужскому, колючему подбородку и тихо рассмеялась.
― Но я же ношу нашего ребенка.
― Тебе может это навредить, ― терпеливо объяснил Нострадамус. В душе он удивился ― неужели она этого не понимала? Или её желание было так велико, что она об этом просто не думала? Конечно, это польстило ― ведь случилось то, о чём он желал с момента их брака. Она хотела его, хотела быть с ним, хотела, чтобы он был в ней, и для Нострадамуса это многое значило. Он был для жены не просто любимым, он был для неё желанным.
Но сейчас их желание не имело значение, только здоровье ребёнка. Если что-то случится, Серсея может серьёзно пострадать.
Жена, кажется, была немного другого мнения. Высокая и полная грудь, закреплённая, подобно бриллиантовой оправой и корсетом скромного платья, легко заколебалась в такт её смеху.
— Не отталкивай, — чуть улыбнулась Серсея, — это сильнее нас…
— Значительно сильнее, — согласился Нострадамус, улыбаясь ей.
Гибкая, тонкая… «Чем я заслужил тебя…» — многотысячный раз проносится в уме прорицателя. Она делает несколько шагов навстречу, словно подхваченная порывом ветра, в развевающемся платье, почти невесомом, как и она сама. И этот невыносимо свежий поцелуй вкуса вина… Тонкие пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе, пытаясь слиться, снова стать тем, чем становятся только истинно любящие.
Вновь скользящие по лицу пальцы прочерчивают каждую деталь, каждую черту. Её маленькая игра, бесконечное изучение. Кошачья привычка прижиматься лицом, танцуя, кружась вокруг, извиваясь ловким невесомым вихрем, собирая потоки восходящей силы.
Нострадамус любил её. Как умел.
А умел он жадно и требовательно, с истинно королевским размахом. Он любил носить её на руках, любил целовать её плечи. Питал непростительную слабость к запаху её волос и теплу её кожи. Любил класть голову к ней на колени и слушать странные истории.
