Генрих произнёс речь, но Серсея не запомнила ни слова, хотя отец, судя по всему, был красноречив и несдержан. Она смотрела на Габриеля и думала только о нём. Когда палач уже подходил к Габриелю ― его ждала самая быстрая и легкая смерть из тех троих, что сегодня казнили, слуг Франсуа просто повесели сразу после ареста господина ― смиренно подошедшему к плахе. Принцесса внезапно осознала, что он не ждал от неё спасения, очевидно, списав всё произошедшее на простое издевательство.
Габриель сжал свой серебренный, реконструированный рубинами крест и начал тихо произносить молитву. Он прочел молитву, потом опустился на колени и, обхватив руками плаху, сам положил на неё голову. В спасение парень больше не верил.
Серсея резко выпрямилась. Все взгляды устремились на неё, но Серсея видела только Габриеля и слышала только стук собственного сердца.
― Что ты делаешь? ― удивленно шикнула Екатерина, но Серсея заговорила сама. Она подняла правую руку в самом торжественном жесте, на который только была способна, и дорогое золотое кольцо с изумрудом сверкнуло в свете солнца.
― Габриель де Монморанси, ― громко позвала она. Габриель поднял склоненную голову и посмотрел на принцессу с надеждой и немалым удивлением. Он до последнего не верил в своё спасение. ― Я сохраняю Вам жизнь, дарю Вам своё прощение и помилование, ― тихий шепот придворных поднялся мгновенно, но голос Серсеи прервал его. ― Вы будете лишены фамилии своего отца, своих богатств, земель и титулов. И всё-таки Вы будете живы.
Габриель кивнул несколько раз. Надежда в его глазах, как у заплутавшего оленёнка. Его подняли и бестактно швырнули к подножью помоста, на котором устроилась королевская семья, ожидая высказывания благодарности.
― Спасибо, Ваша Светлость, ― хрипло проговорил он. Серсея испытала чувство вины по отношению к этому юноше, хотя винить себя должен был именно он.
Решив, что так будет правильно, она спустилась с помоста и остановилась перед Габриелем. Бывший лорд мгновенно понял, что от него требовалось, и прикоснулся губами к красной юбке принцессы. Красный ― цвет невинности для католиков, цвет мученической смерти. Прикладываясь губами к одежде принцессы, Габриель словно очищался от преступления против неё. Серсея поднялась обратно и села на свое место. Палачи медлили, дожидаясь решения по поводу Франсуа и Тигра ― вдруг она и этих двух пощадит? Но милосердие на сегодня уже источилось, и принцесса была как никогда решительной.
― Зачем? ― шепнула Екатерина.
― Те, кому ты спас жизнь, никогда этого не забудут.
«Я уже знаю, как он докажет мне свою благодарность» ― подумала Серсея, и жесткая ухмылка украсила её лицо.
Отголосок жалости мелькнул в душе принцессы и тут же угас. Она чувствовала, как ожесточилось её сердце, как очерствело и заледенело то, что благодаря Нострадамусу загорелось после долгих лет вынужденного равнодушия.
«Я поступаю, как должна, ― подумала она. ― Франсуа и его люди виновны, но я дарую жизнь Габриелю. Это более, чем милосердно».
Генрих, впрочем, не разделял неуверенность своих людей. Он явно не ожидал такого, но идти против дочери не стал. Лишь кивнул, чтобы палачи подтащили к нему Франсуа и Тигра.
― Франсуа де Монморанси, ― жёстко произнес король. Глаза Серсеи сузились от злости, а полученные не так давно раны запульсировали и неприятно закалили запястья. ― Вы обвиняетесь в преступление против королевской семьи Валуа, в похищение моей дочери и дочери Екатерины Медичи, Серсеи де Медичи.
― За оскорбление, нанесенное мне, Вы получите корону, ― оскалившись, сказала Серсея. Тут Генрих тоже улыбался ― только немногие знали, как будет казнен Монморанси, и Екатерина, Франциск, Мария и Нострадамус в это число не входили. Поэтому их ждал ещё один сюрприз. ― Ты получишь великолепную золотую корону, от которой затрепещет любой человек.
― Я… я не понимаю, ― растерянно пробормотал Франсуа.
― А ты и не должен, ― презрительно скривилась принцесса и кивнула двум застывшим у самого края помоста мужчинам. Это были те люди Габриэля, которые успели прибыть по приказу своего господина. Серсея объяснила им, что необходимо делать. Они бросились вперёд. Рыжеволосый схватил Монморанси, вырывая его из рук солдат, а высокий золотоволосой блондин ― тигра. Им раздробили руки резким поворотом огромных ладоней. Но даже теперь Монморанси ещё ничего не понял. В нём оказалось достаточно достоинства, чтобы не кричать от боли.
Но худшее было впереди. Нострадамус видел, как пламя пляшет в изумрудах её глаз.
В сад, так, чтобы приговорённые видели, двое сильных стражников вынесли два больших, черных котла. Изнутри шёл пар. Мария тихо вскрикнула и отвернулась. Тигр завопил отчаянным тонким голосом труса, увидевшего свою смерть. Он брыкался и вырывался, скулил как пёс и рыдал как дитя, но наемники крепко держали его. Серсея так и не узнала его имени.
Монморанси посмотрел на неё, когда стражники замерли перед приговоренными.
― Меня убьет любовь, ― тихо сказал он и печально улыбнулся.
― Вас убьет Ваша тупость, ― холодно обрубила Серсея. ― Вас и Ваших людей.
