Их новый поцелуй словно стал глотком свежего воздуха для обоих. Их тела были плотно прижаты друг к другу, потому что каждый хотел чувствовать процесс ещё ближе, острее и сильнее. Хотя, казалось, между ними уже нет воздуха. Руки Нострадамуса мгновенно оказались на бедрах Серсеи, которые он с удовольствием сжал в своих ладонях, будто дорвавшийся до лакомства дикий зверь. Её пальчики зарывались в его волосы на макушке, а губы страстно отвечали его губам. Он целовал её так, словно боялся, что она сбежит от него: грубо, несдержанно и глубоко, изучая языком её рот, ловя губами её стоны.
Это было прекрасно.
***
Екатерина рвала и метала, узнав об истинной причине похищения дочери. По крайней мере, Нострадамус и Серсея застали её такой ― королева гневно мерила большими шагами зал, а Генрих и Франциск стояли позади. Судя по тому, как дофин потирал руку, стараясь не касаться сбитых костяшек, Монморанси уже досталось.
― И чего мы ждем? ― требовательно спросила королева Франции, смотря на супруга. ― Генрих, он напал на твою дочь, а его человек чуть не обесчестил её. Казнь ― милосердное наказание для него.
— Это должна решить Серсея, ― заметил король, смотря на появившуюся в зале дочь.
― Я? ― удивленно переспросила принцесса. Екатерина бросила взгляд на её аккуратно перевязанные руки и раздраженно втянула воздух. Мгновенно оказавшийся рядом с матерью Франциск что-то быстро объяснил ей, и Екатерина кивнула, бросив быстрый взгляд на Нострадамуса.
― Ты жертва этого ублюдка.
― Я не жертва, ― тут же ощетинилась Серсея. Липкая, неприятная тревога снова окатила с головой. Тревога и нечто более страшное — страх, самый низменный и унизительный страх перед мужчиной. Она, содрогаясь, вспоминала о том, что произошло ― и что не произошло ― в том доме. Виноват в этом был Монморанси.
― Никто не имеет право так оскорблять члена правящий семьи, ― отчаянно зашипела Екатерина. ― Никто и никогда! Если его не казнят, я его отравлю, а потом расчленю, утоплю, а что останется ― скормлю собакам!
Серсея улыбнулась. Для неё не было секретом, что мать всё делает для них ― своих детей. Серсее повезло быть ребенком Екатерины Медичи, быть связанной с ней не только кровью, но и общими тайнами, интригами и мыслями. Ничего удивительного, что королева была готова разорвать того, кто навредил её ребёнку.
― Пусть его казнят, ― решал Серсея. Генрих кивнул.
― Как пожелаешь, дочка.
― Казнь ― слишком милосердно, ― снова кинула Екатерина.
Серсея задумалась.
― Смотря какая казнь, мама, ― улыбнулась девушка. Она сделала красивый реверанс и, оставив родных в смешанных чувствах, вышла.
― Куда теперь? ― спросила Камила, скользя за принцессой бесшумной тенью. Серсея уже перестала её замечать, хоть и привыкла, что фрейлина всегда рядом. Сейчас гораздо меньше, но королевская кобра не жалела о пропасти между ними. Всему должны были быть границы.
― Мне надо в темницу, ― решительно ответила Серсея. Было ещё одно обстоятельство во всём этом, которое она хотела прояснить.
― Зачем? ― не скрывая удивления, спросила девушка. Серсея не ответила.
Придворных на пути не попадалось, тонкий аромат духов успокаивал. Она уверенно шла вперед, стараясь уловить своё отражение в каждом блестящем предмете по дороге. Никто не должен заметить её смятение, особенно пленник. У спуска в подвал фрейлины оставили принцессу, а стража безмолвно двинулась за ней по темному и холодному коридору.
Серсея не любила темницы. С ними у неё были связано своё болезненное воспитание. Они с Франциском были любопытными детьми, любили спорить и играть на желания. В тот вечер Серсея упросила брата пробраться в темницы. Как и у любых детей, делалось всё это на спор, и будущий дофин, подстрекаемый сестрой, не смог сдержаться. Кроме того, им тоже было любопытно ― темницы представлялись таким лабиринтом, как в древнегреческих мифах, и им хотелось побыть смельчаками.
Сложно сказать, повезло им или нет, но именно в этот день стражи поймали и доставили в темницы одного еретика. Генрих приказал его пытать, чтобы выяснить, где находятся другие, а пыточные были недалеко от камер ― если король считал, что пленник может что-то рассказать, то его сажали в камеры аккурат рядом с пыточной, и там показательно пытали человека. За два дня, как правило, пленник сдавался и рассказывал то, что от него хотели услышать.
Запутанными коридорами Серсея и Франциск подобрались к пыточной. Палач оставил на дыбе мужчину, который был ещё в сознании. Он лежал, закрыв глаза и пытаясь успокоить своё ноющее тело. Серсея и Франциск, какое-то время неловко потоптавшись, вышли, посчитав, что лучше сразу признаться родителям, что они сделали, и получить наказание, чем пробыть здесь ещё хоть немного. Они решили тихо прошмыгнуть мимо дыбы, но едва они вышли из ниши, как еретик изогнулся всем телом, и занёс свою тарабарщину. Серсея даже сейчас помнила его голубые глаза с лопнувшими капиллярами.
