В королевском саду же были искусственные пещеры с зеркалами и клетки с зверями. В парк завозились новые растения из Италии, Испании и стран Азии. По периметру были возведены оранжерея, инжирный сад, львиный двор и садовый домик. Около львиного двора Монморанси и пожелал встретиться.
Как принцесса, Серсея была обязана знать хотя бы поимённо видных государственных деятелей, их сыновей ― преимущественно сыновей, потому что мало ли, какой союз мог понадобится Генриху ― и кем они были. Серсея ненавидела это зубрить в детстве, но, как и Франциск всё равно учила.
Анн Монморанси помимо того, что был просто политиком, являлся ещё и военным, первый герцог де Монморанси, маршал Франции, затем коннетабль Франции и пэр Франции. Анн принимал участие в заключении Мадридского договора. Её дед назначил Монморанси коннетаблем, но скоро потерял расположение короля ― Серсее не говорили, почему. После вступления на престол Генриха II Монморанси вновь добился прежнего влияния и стал ближайшим советником короля. Но из-за поступка сына Анн был выслан ― точнее, его вежливо попросили покинуть дворец, и он жил в своём замке Экуан к северу от Парижа.
Серсея согласилась на встречу не только из-за его статуса и заслуг перед Франции. В первую очередь ей действительно было интересно узнать, что может хотеть от неё отец человека, который хотел изнасиловать её и насильно стать мужем принцессы. А во-вторых ― она хотела взглянуть ему в глаза. От Екатерины Серсея научилась рассматривать разные причинно-следственные связи, и, кто знает, возможно Анн надоумил сына сделать то, за что Франсуа в итоге поплатился жизнью.
Когда Серсея приблизилась, герцог с трудом встал, опираясь на трость из чёрного дерева и украшенную алмазами.
― Герцог Монморанси.
Анн с трудом поклонился. У него были потрясающие седые короткие волосы, ни одной выбившейся пряди, даже ни одного секущегося кончика. Идеальные. Глаза — серые. Бледно-бледно-серые, такие светлые, будто все живые краски из них выкачали. То, что осталось, напоминало цветом грязный подтаявший снег в конце зимы.
― Ваша Светлость. Рад, что Вы согласились на беседу. Простите, что с опозданием, но поздравляю Вас со свадьбой.
― Благодарю, ― сдержанно ответила Серсея. Что бы не произошло с Франсуа, Анн Монморанси всё ещё оставался важным политиком и советником её отца, она должна была ― хоть и не обязана ― проявлять хотя бы видимое уважение. ― У Вас ко мне какое-то дело?
Она неотрывно смотрела на Анна, и сердце его пропустило удар. В глазах девушки плясали дьявольские огоньки — в ней было слишком много тёмного. Оценив прямоту девушки, он не стал ходить вокруг да около, и тихо, но прямо и уверенно сказал:
― Ваша Светлость, я не буду оправдывать своего сына, не буду молить о прощение, не буду его оправдать. Вы и сами знаете, что он любил Вас, но он не имел право поступать так, как он поступил. Любовь — не оправдание злодеяниям, не всем, по крайней мере. Я осуждаю и презираю его поступок, и как верный подданный вашего отца полностью принимаю и соглашаюсь с казнью, что Вы определили для него.
― Но как отец?..
Анн Монморанси вздохнул, и Серсея на несколько секунд подумала, что мужчина вот-вот расплачется.
― Но как отец я скорблю по сыну, ― тоскливо произнёс он, и от этого тона у Серсеи всё сжалось внутри, не только сердце. ― По сыну, который сделал глупую ошибку из-за любви и поплатился за неё. Вы сохранили жизнь моему второму сыну, и хотя Габриель не станет моим наследником, он хотя бы жив, и живет ту жизнь, которую выбрал для себя. Возможно, она сделает его счастливым, возможно ― нет, но он будет жив.
― Так чего же Вы хотите от меня? ― нетерпеливо спросила Серсея. Напоминания о Франсуа, о Габриеле мучили её, давили, ей вовсе не хотелось вспоминать о брате, которого она убила, и о брате, которого пощадила. Конечно, полностью вычеркнуть Габриеля не получится ― он теперь был её наёмником, человеком, который станет убивать и умирать за неё, но Франсуа и то, что он сделал ― и хотел сделать ― Серсея собиралась вычеркнуть из памяти.
― Франсуа не похоронили, как подобает. Его и его людей закопали как собак. Позвольте мне выкопать его тело и похоронить моего сына так, как он заслуживает. Как заслуживает человек, которым он был до того, как посмел оскорбить Вас. Прошу, ― его голос совсем затих, но, к своему большому сожалению, последнюю фразу Серсея всё-таки разобрала. ― Позвольте отцу похоронить сына.
Серсея взглянула на него, и впервые за весь разговор увидела не просто высокопоставленного, умудрённого жизнью герцога, а человека. Ему было шестьдесят, может больше. Старого человека, слабого, у Анна Монморанси были седые волосы и блеклые глаза, слегка трясущиеся руки, и стоял он с трудом, немного согнувшись. Это был старик, потерявший любимого сына и наследника, опозоренный старик, которого многие, наверняка, презирали. Он мог лишиться всего, если бы только Генрих не ценил его так высоко. Говорят, что дети платят за грехи родителей до седьмого поколения, но никто не думает о том, что за ошибки детей родители тоже страдают.
