— Я знаю. Но сейчас… не о том, господин премьер-министр… я о прениях. Произошедшее выступление… будем честны, едва не стало революцией. Я не могу допустить, чтобы такое повторилось… чтобы возникла даже мысль, что такое может повториться. Господин Бартон… я терпела. Долго. Моему терпению пришёл конец.
Он медленно закрывает папку, выпрямляется: встревоженный взгляд скользит по лицу Астори, останавливается на губах. Тадеуш, кажется, думает, что ослышался. Брови сходятся, и надо лбом залегают тяжёлые складки; он сглатывает.
— Прошу прощения, вы?..
— Я хочу покончить с этим, — припечатывает Астори, расправив плечи. Тадеуш не верит. Слабо дёргается в улыбке щека, и он нервно поводит головой влево.
— Нет, вы же… Ваше Величество…
Он всё ещё надеется, что это не то, о чём он подумал. Чего боялся. Но Астори не оставляет шансов ни ему, ни Северу.
Потому что ей тоже не оставили.
Она прикусывает губу, откидывает со лба волосы и произносит чётко, раздельно и твёрдо:
— Я предложу на обсуждении ввести в северные провинции правительственные войска и объявить чрезвычайное положение в связи с угрозой королевской династии и государственному суверенитету.
Тадеуш распахивает зелёные глаза и от изумления роняет папку на ковёр. Впивается пальцами в ручки кресла. Приоткрывает рот, но слова застревают в горле, и только по застывшему в зрачках ужасу читается: «нет». Астори смотрит на него. Дышит. Ей кажется, что она ударила его — подло и без предупреждения. Заботы северных провинций — хрупкий лёд, на который они не часто осмеливались в открытую вступать в разговорах между собой.
Закончить военные действия на Севере было основным пунктом в избирательной программе Тадеуша.
Он поднимается — растерянный и сбитый с толку. Правое веко дёргается.
— Но… но так ведь нельзя, Ваше Величество! Это же будет означать… войну. Самую настоящую гражданскую войну! Эглерт не перенесёт такого, он просто развалится на части!
— Не развалится! — повышает голос Астори. Рвано вдыхает. — Если страна лишится короля, это будет гораздо хуже. Север перешёл черту. Я не могу спустить это на тормозах, как вы не понимаете!
Тадеуш отчаянно трясёт головой.
— Но… Ваше Величество, вы же обещали!..
— Вы, — быстро перебивает она, вскидывая на него глаза, и облизывает губы. — Я — ничего не обещала.
«Если вы… поможете мне, я сумею помочь вам. Слово монарха всё ещё кое-чего стоит, не правда ли?»
Она обещала. Астори помнит, потому что ничего не забывает. Всё зависит от того, достанет ли Тадеушу духа напомнить об этом. Духа… или бестактности.
Не напоминает. Поступает гораздо хуже — глядит на неё с испугом и почти разочарованием.
— Послу… я умоляю, послушайте, Ваше Величество!.. Это ужасная ошибка. Вы не можете наказывать целый Север, это… несправедливо. Люди не виноваты! Если вы решитесь на это, то навечно подорвёте свой авторитет, и тогда даже я не сумею помочь вам!..
У Астори сдавливает грудь. Неужели он не осознаёт, что ей пришлось пережить за эти месяцы? Сколько она передумала и перечувствовала в тот злополучный день, отсчитывая часы в осаждённом дворце? Такое не забывается и не прощается. В тот миг, когда они подняли плакаты с надписями «Свободу Северу», они выбрали свой путь.
И Астори выбрала свой.
— А теперь послушайте меня, господин премьер-министр! — Она с размаха ударяет ладонью по столу. Зубы стучат, её потряхивает, и в глазах снова начинает двоиться. — То, что случилось на площади, — самая настоящая попытка государственного переворота. Они покусились на сами законы Эглерта. И если понадобится, я осужу их заново — как государственных преступников.
Тадеуш собирается что-то сказать, но Астори останавливает его лихорадочным жестом.
— Молчите! Жизнь моих детей была в опасности. Вы это понимаете, господин Бартон? Любой, кто угрожает мне и моим детям, — угрожает всему королевству.
— Но…
— Никаких «но»! Это мои дети, и, будьте уверены, я сумею защитить их от любого, кто попробует навредить им!
На языке оседает привкус железа. Она моргает, фокусируя расплывающийся взгляд. Её пробирает озноб. Надо, надо было принять капли ещё полчаса назад… забыла… Воздух режет ноздри.
Но Тадеуш, всегда внимательный и чуткий, этого не замечает — и не сдаётся.
— Ваше Величество, поверьте, я прекрасно понимаю это, но… но вы не должны позволять чувствам брать верх! Я ведь предупреждал вас, что будет, если на Севере разгорится война: вторгнутся миротворческие войска СОС, Эглерт раздерут по кусочкам, и мы опять потеряем независимость, которую так долго ждали!.. И потому на вашем месте…
У Астори не хватает выдержки: она вскакивает, напряжённо дыша ртом, вцепляется руками в стол — чтоб не упасть, устоять, не рухнуть на ковёр — и вскрикивает судорожно, чувствуя, как разбухло тяжёлое сердце в груди:
— Но вы не на моём месте! Я — королева, и я знаю, что будет лучше для моей страны! — Стискивает челюсти, пытается наладить дыхание — не получается. Окидывает Тадеуша немигающим смазанным взглядом. Спина прямая. — Вам ясно?
Минута молчания. Тадеуш не двигается. И — сдержанно-глухо, официально, сквозь скрип зубов:
— Да, Ваше Величество.
***