Тадеуш соглашается. Они переходят к следующей мишени. Астори расставляет ноги, крепче упираясь в затвердевшую от цепкого зимнего холода землю, по-хозяйски расправляет плечи и уверенно перехватывает пистолет обеими руками. Поджимает губы. Щурится. Её лицо — убийственно-собранное, неподвижное, — её вдумчивый пристальный взгляд, точно у хищника на охоте, и замершее настороженное дыхание пугают Тадеуша. Он не знал, что она бывает… такой. Готовой драться… не одними словами.
И он не понимает, это открытие отталкивает его или притягивает ещё сильнее.
Астори нажимает на спусковой крючок. Ей отдаётся в плечо, она делает шаг назад и опускает пистолет.
— Попала. Не в десятку… немного смазала.
Она улыбается краем губ.
— Иногда представляю, что это Уолриш… неплохо так расслабляет, знаете.
Тадеуш её веселья не разделяет. Что-то во всём этом есть неправильное и болезненное, но что именно, он осознать ещё не может; мысль вертится в голове собачкой на привязи, но не даётся в руки.
— А почему вы… выбрали огнестрельное оружие? — Он помогает ей надеть пальто. — Если говорить о романтике… холодное овеяно героическим флёром в гораздо большей степени, не так ли?
Астори отрешённо сминает берет.
— Огнестрельное… им… проще защищаться.
И прежде чем Тадеуш успевает спросить: «От кого вам нужно было защищаться?», Астори поднимает на него глаза цвета горького шоколада и произносит:
— Давайте побеседуем о текущих проблемах.
***
Астори входит в спальню и, прислонившись к дверному косяку, смотрит на читающего «Глашатай» Тадеуша. Часы показывают десять вечера. За окнами Серебряного дворца подслеповато мигают лихорадочные декабрьские звёзды, падает хлипкий снег, который растает к утру, и боязливо выглядывает из-за рваных туч растущая луна.
— Дети только что уснули.
Она ловит его улыбку — словно вспархивает маленькое солнышко — и устало улыбается в ответ. Подходит. Тадеуш снимает очки. Он сворачивает газету, отбрасывает её на пол, не отрываясь взглядом от Астори, и, зажмурившись, блаженно опускает плечи, пока она ласково гладит ему уши и проводит пальцами по линии челюсти. Тадеуш открывает глаза. В них светятся щемящая покорность и безвозмездная нежность. Он целует запястье Астори, целует её локоть, плечо, подбородок, позволяя играть с кудрявыми волосами на затылке. Астори вдыхает запах мирта и вербы. Смеётся. Усаживается рядом. Они смотрят друг на друга и держатся за руки. Тадеуш, подавшись вперёд, скользит губами по виску Астори; она приобнимает его за шею, чувствуя, как его осторожные пальцы зарываются в её кудри и расстёгивают пуговицы воротника.
— Спасибо, — выдыхает она. Тадеуш недоумённо сводит брови.
— За что?
— За… за то, что не позволил мне тогда… ввести проект о Севере.
Он прижимает её ладонь к губам. Не отвечает. Они не говорили об этом с тех пор, обходили тему северных провинций и почти усмирённых волнений стороной, боясь наступить друг другу на больную мозоль. О происшествии в женском туалете не вспоминали тоже: Астори для этого была слишком горда, Тадеуш — слишком почтителен.
Она опускает голову и гладит его ладонь. Молча просит прощения — за всё: за глупость, несдержанность, нездоровое упорство, самолюбие, которое даже сейчас не позволяет вслух признать свои ошибки. Но Тадеуш слишком дорог ей… слишком дорог. Он видел её раздавленной и слабой и не отвернулся.
Он не оставил её. И она… благодарна ему за это.
— Знаешь, я… хотела бы попросить тебя ещё об одной услуге.
Тадеуш тычется носом ей в щеку и улыбается.
— Да?
— Я… я хочу, чтобы ты помог мне… узнать о родителях.
Он едва заметно отстраняется, хмурится и с влюблённой тревожностью проводит ладонью по её щеке.
— Родителях?
— Именно. — Астори сглатывает, одёргивает сползающую с плеч рубашку. Пытается подобрать слова. — Я их… не помню. Меня оставили в приюте, когда мне было полгода, и… я понятия не имею, кто моя семья. Меня просто… подбросили на ступеньки. И всё. Только записку с именем и фамилией оставили. Астори Лун…
Она останавливается, переводит дыхание. Тадеуш глядит на неё с беспокойством.
— И… понимаешь, я хочу найти их. Это так глупо, но я не могу… я всю жизнь только об этом и думала. Как приду… посмотрю им в глаза и… спрошу: «Что я вам сделала? Почему я стала не нужна вам?» — Она упрямо стискивает зубы. — Это по-детски, знаю, знаю… но пожалуйста… я очень тебя прошу… помоги мне.
— Как? — вполголоса спрашивает Тадеуш. Астори неопределённо машет рукой.
— Понятия не имею, я… я думаю… поищите в базе данных через федеральные службы… Лун — не такая уж распространённая фамилия. Может, она засветится… Эльдевейс, город Аркад. Двадцать семь лет назад. Пожалуйста… мне нужно это. Я не смогу спокойно жить, пока… не узнаю правды.
Тадеуш мог бы ответить, что правда не всегда нужна. Что иногда без неё лучше. Что правда, исправляя вывихи, может не вылечить, а добить. Но он подозревает, что Астори сама отлично понимает это, и всё равно, всё равно — напролом, через препятствия, сквозь стены — одним рывком. Он вздыхает.
— Хорошо… я сделаю всё, что в моих силах.