Астори не имеет понятия. Но она едет, и Тадеушу не удаётся её отговорить: слишком долго и упорно она ждала этой встречи, чтобы отказаться от неё. Астори отыскивает свою карточку, дающую ей пропуск в государственные учреждения любого уровня секретности, обнимает на прощание детей и садится в личный автомобиль. Тарахтит мотор, скрипят колёса по асфальту. Астори барабанит по стеклу, прижимая к бедру дамскую сумочку, глядит на опустевшие зимние поля и прохладно-голубое небо и всё пытается понять, почему она не остановилась. Ведь это так просто — сказать себе «стоп». И… сдаться почти у финиша? Узнать, что она дочь убийцы, и спокойно жить с этим дальше? Никогда. То, что ведёт её сейчас к отцу, сильнее, чем здравый смысл, логика и рассудок. Это жажда найти ответ, которая не утихает двадцать семь лет подряд.
Она не спросит, зачем он в упор расстреливал людей. Она спросит, зачем он бросил родную дочь.
Начальник тюрьмы, полноватый и лысый, почтительно проводит ей краткую экскурсию (официальная цель визита — желание королевы удостовериться в надлежащих условиях содержания заключённых-иностранцев) и препровождает к комнате встреч. Астори по телефону сама заранее настояла на отсутствии стекла, наручников и охранника в камере. Королева желает поговорить со случайным заключённым с глазу на глаз. Если вдруг понадобится помощь, она нажмёт на сигнальную кнопку особого браслета, и к ней ворвётся отряд полицейских.
Астори надеется, что до этого не дойдёт.
— Как он… вообще? — осторожно интересуется она.
— Смирный. В драках не замечен. С другими почти не общается ни на прогулках, ни на занятиях, ни на обедах… Пожаловаться не на что. — Начальник тюрьмы открывает перед Астори дверь. — Прошу.
Они оказываются в полутёмном узком помещении; впереди — стол с большой кнопкой и стекло на полстены, а за ним — белая камера: стерильно-белоснежные стены, столик и два стула. Астори подходит ближе, щурится и чувствует, как подкашиваются колени. В левом углу камеры стоит охранник и высокий сутуловатый мужчина: густые волосы с проседью, широкие плечи, прямой нос и стальные, упрямые глаза. Астори смотрит не отрываясь, почти не слыша, что говорит начальник об особенном стекле и переговорном устройстве. Она выискивает хоть малейшее сходство между собой и тем, кого она почти назвала отцом; не находит их, ощущает болезненное облегчение — вдруг ошиблись? вдруг она вовсе не его дочь? Лучше бы её отец был мёртв… ей бы не пришлось мучиться от стыда и презрения пополам со страхом.
— Так вы… — роняет она, не отводя взгляда. — Значит, с той стороны через стекло не видно… а с этой — да?
Начальник кивает.
— Хорошо. Теперь оставьте меня с ним наедине. Отпустите своего человека и выйдите сами… я не желаю, чтобы кто-либо наблюдал за мной со стороны. Когда мы закончим, я вызову вас через браслет. И, полагаю, вы понимаете, что это должно остаться только между нами. Государственная тайная проверка…
— Разумеется, Ваше Величество.
Начальник тюрьмы нажимает кнопку, коротко отдаёт приказ охраннику, и тот, сняв с Гермиона наручники, покидает камеру и вместе со своим шефом выходит в коридор. Астори стоит, нервно сцепив пальцы и слушая надрывное биение сердца. Кусает губы. Не может решиться войти.
Гермион тем временем разминает затёкшие от наручников запястья и смотрит на дверь. Он тоже в белом — обыкновенная форма заключённых в Эглерте. От звенящей белизны за стеклом начинает рябить в глазах; Астори моргает, вздрагивая, мотает головой и рывком открывает дверь. Входит. Они с отцом встречаются взглядами, и по коже бегут неприятные липкие мурашки.
Молчание.
Астори стоит, как должна стоять королева перед преступником — гордо, с идеально выпрямленной спиной, уверенно расправленными плечами и чуть откинутой головой. Гермион осматривает её с лёгким любопытством, но без вызова и излишней робости. Потирает ладони — в камере прохладно.
— Ваше Величество, — наконец заговаривает он хрипло, — мне сказали, вы хотели меня видеть… если я сделал что-то не так или… словом… я всегда следую правилам, можете спросить кого угодно, все подтвердят, что…
— Господин Гермион Лун? — перебивает Астори, сама удивляясь, что её голос не дрожит. Отец неуверенно кивает — впрочем, отец ли? Нос, губы, уши, подбородок, фигура… всё не то. А вдруг и правда ошибка?
Но что-то внутри подсказывает: нет.
Пора бы предложить сесть, но Астори не торопится. Рот кривит невольная горькая улыбка. Она хмыкает.
— У вас есть семья?
Гермион хмурится от неожиданности, мучительно сглатывает и напрягается.
— Бы… была, — выдавливает он. — Жена… и…
— И? — безжалостно переспрашивает Астори.
— И дочь. Но они обе погибли.
Тадеуш не говорил, что дочь Гермиона (которую зовут Астори Лун, вот совпадение-то!) погибла. Он говорил, она пропала без вести.
— Вы так уверены в этом? Я имею в виду, что дочь тоже… мертва?
Гермион поднимает на неё осуждающий тяжёлый взгляд.
— Конечно. Зачем вы… интересуетесь? Какое отношение это имеет к…
Астори жестом останавливает его. По телу разливается лихорадочный озноб.