— Я пришёл. И просто… я… я стал расстреливать в упор его машину. Выбежали люди, пытались оттащить меня, я орал, палил куда ни попадя… не видел, кого задевал. Меня оглушили. Приволокли в участок. Я оклемался на следующий день, и… понял, что дело дрянь. Написал чистосердечное, попросил… попросил только увидеть тебя, дал адрес пайтис Туань… но ни её, ни тебя в её квартие не нашли. Пайтис Туань отыскали мёртвую на скамейке в парке… сердечный приступ… вероятно, она вышла с тобой… отнесла в приют? Зачем? Я не знаю… она всегда была немного не в себе… больше о тебе я никогда не слышал.
Гермион замолкает. Астори изучает свои колени, проводит языком по краям рта. Воздух в камере сгущается от глухой угрозы, таящейся в четырёх шагах, разделяющих отца и дочь. Недосказанности больше нет. Легче ли от этого?
Гермион не выдерживает первым и делает робкую попытку примирения, даже не зная точно, а была ли ссора. Он тянет к ней руку:
— Моя девочка…
— Замолчи.
Словно удар хлыста по обнажённой коже.
— Я, — она глотает воздух, — не, — тонкий свист, — твоя, — в глазах двоится, — девочка.
— Н-но… родная…
— Хватит! — Она ударяет ладонями по столу; взгляд бегает лихорадочно и горячо. Глаз дёргается. Её ощутимо колотит. — Ты оставил меня с полоумной бабкой и отправился напиваться? А потом… потом пошёл убивать людей? Вот так просто, да? Да как ты вообще смеешь говорить, что любил меня или маму?
— Милая… — растерянно говорит Гермион. Астори вскидывает голову; её глаза бешено сверкают.
— Молчать, я сказала! — рявкает она. — Ты!.. Ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить — из-за тебя! У меня мог бы быть нормальный отец, свой дом, своя семья… а вместо этого у меня не было ничего — ничего! Ты не любил меня… ты никого не любил, кроме себя!
Она с грохотом поднимается, опрокидывая стул. Гермион медленно встаёт вслед за ней.
— Неправда, дорогая, нет, я очень любил Эссари и до сих пор люблю тебя…
— Ложь! Ложь! Если бы любил, ты был бы в тот вечер со мной! А я… — Она конвульсивно двигает горлом. — Я росла в приюте. Ты… ты понятия не имеешь, каково это — знать, что ты никто, что у тебя ничего нет, что ты должна выгрызать себе дорогу —
сама, без помощи!
Астори шатается. Гермион с измученной тревогой наблюдает за ней, не смея приблизиться.
— Но, доченька… — говорит он ошарашенно и наобум, — но ведь… ты прошла через всё это и… стала сильнее. И если бы твоя жизнь сложилась по-иному, ты… не была бы той, кто ты есть сейчас. Не оказалась бы… на этой вершине. И получается, что то… то, что сделал я, сделало тебя.
Астори криво улыбается.
— Ты?.. — Её брови изламываются так же, как брови Гермиона в минуту презрения и гнева. — Чёрта с два. Я сама себя сделала.
Она нажимает на браслет.
========== 5.6 ==========
— Здравствуйте, Ваше Величество.
С Тадеушем что-то очевидно не так — Астори замечает это с порога. Слишком нервно он здоровается с ней, слишком быстро и судорожно жмёт ей руку, слишком смазанно и неосторожно целует костяшки пальцев. Дольше обычного ёрзает в кресле. Суетливо оттягивает галстук. Астори встревожена его напряжённым лихорадочным состоянием, ей почти страшно. Что такого могло произойти? И… имеет ли она право спросить?
А если спросит, а Тадеуш не ответит?
Астори ценит те крохи доверия, которые сохранились в их непрочных двусмысленных отношениях. Тадеуш нужен ей. Если он оттолкнёт её… Астори не хочется думать, что будет тогда. Ей больно видеть зажатое страдание в его коротких, нарочито смеющихся взглядах и неловких жестах. Тадеуш роняет папку в третий раз за пятнадцать минут. Избегает смотреть ей в глаза.
Астори всё яснее понимает: случилось нечто ужасное.
И он нуждается в её помощи.
— Ваши выступления в провинциях пользовались успехом, не так ли?
— П-полагаю, да. — Тадеуш кивает, втягивает резко воздух. — По предварительным подсчётам, я обхожу Габотто примерно на треть г-голосов, а то и больше. Эт-то хороший знак.
— Определённо… да.
Астори прикусывает губу.
— А что насчёт… м-м-м… дипломатической делегации из Оспинии? Мы успеваем подготовиться по срокам?
— Несомненно. Я только вчера всё проверял.
Разговор явно не клеится. Пустота между ними обвисает тягучими паузами.
— Эм… хорошо… понятно…
Проклятье-проклятье-проклятье.
— От Уолриша ничего не слышно?
— Нет, всё ещё болен, и притом серьёзно, как сообщают его племянники.
Снова молчание. Тадеуш с упрямой настойчивостью изучает мыски своих ботинок. За неплотно занавешенными окнами мерцает летний вечер, безмятежный, тепловато-зыбкий, с прозрачно синеющими звёздами и трепетным молодым месяцем, прячущимся в рваной вате редких мохнатых туч. Густо пахнет персиками. Серебрится листва на склонённых к земле ивах.
Тадеуш молчит и молчит. И Астори становится всё страшнее. Она не помнит, чтобы он хоть когда-либо был таким угрюмым и взвинченным. Он же весь кипит изнутри.
К чёрту. Она обязана выяснить, что с ним.