– Я любила Томаса. Вероятно, тогда в детстве ты об этом и догадывался. Это была действительно любовь. Это и сблизило меня с Марго. Она совсем не помнила своей матери, но хорошо помнила своего отца и обожала его. В этом мы друг друга и поняли. В комнате Марго висит портрет Томаса. Я нарисовала его сразу тогда, когда привезла Марго в Париж, по своим старым эскизам. Марго до сих пор хранит память об отце. А портрет вышел удачно. В той же манере, что я рисовала до войны. – Мама тоже всё время упоминает о войне. Война стала отсчетом времени у людей. – Ты увидишь этот портрет, – продолжала мама. – И ты услышишь, как мы с Марго говорим о Томасе. Ты должен стать ее братом. Ты готов к этому?
– Да.
– Поль, я во многом виновата. Бывают такие люди, которым всю жизнь везет, им не нужно ни за что расплачиваться. А я всегда знала, что за удачи надо чем-то платить. Горе и счастье сбалансированы. Я счастлива, что ты нашелся, что ты теперь есть. Но всякое счастье непрочно. – Теперь Поль взял ее за руку. Она сказала: – Я вижу. Ты стал сильным. Ты взрослый.
– Да, мама. Я ничего не боюсь. Я готов ко всему.
Он сказал это серьезно, а мама почему-то улыбнулась. За окном стало темнеть. Франция – северная страна, и зимой здесь рано темнеет. Когда они пришли обедать в вагон-ресторан, здесь кроме омлета можно было заказать рыбу и мясо. Поль забыл с детства устройство уборных в поездах. Теперь ему нравилось ходить в уборную вагона. Унитаз был конусом. Внизу была дырка, закрытая железной крышкой. Когда ногой нажимаешь педаль, в унитазе сливается вода, а крышка с металлическим стуком отхлопывается, и в дырку видны мелькающие под вагоном шпалы. При каждом посещении уборной Поль по многу раз нажимал педаль, чтобы посмотреть на мелькающие шпалы и услышать грохот вагонных колес. Вечером, когда было темно, шпал не было видно, зато грохот колес, исходящий из дырки, казался громче. Когда они вернулись в купэ, мама сказала:
– Поль, я, кажется, очень устала.
Поль достал с полки постельное белье, постелил простыни маме и себе. Она сняла туфли, легла, накрылась одеялом. Поль тоже вытянулся на своем диване, стал засыпать.
Мама хочет видеть внука, будущего короля Хатуту. «Па! У меня глаза тоже голубые!»
Проснулся он от того, что мама трясла его за плечи. За окном было светло, мелькали обшарпанные производственные строения.
– Поль, скоро Париж! – Поль принял сидячую позу. – Поль, сходи в уборную, пока мы не приехали.
В уборной Поль первым делом открыл кран и помочил холодной водой свой член, чтобы он опал и можно было поссать. А потом он еще несколько раз нажимал педаль унитаза, – посмотреть на мелькающие под вагоном шпалы. Когда он вернулся в купэ, мама с озорной улыбкой сказала:
– А я съела половину твоего шоколада.
Теперь она выглядела уже не такой усталой. Поль доел свой, купленный еще на пароходе, шоколад, а поезд вошел под дебаркадер Аустерлицкого вокзала. На перроне их встретил шофер. Мама представила его:
– Анри, наш шофер. Как у Бернарда Шоу в пьесе. Анри, это Поль, мой сын.
Поль не понял про Шоу. Надо потом выяснить. Анри был плотным мужчиной в плотно сидящем на нем пальто. Он понес мамин чемодан. А Поль сам нес свои два чемодана. Машина показалась Полю роскошной. Сидя на мягком кожаном сиденьи, он то и дело восклицал, узнавая знакомые места:
– Монпарнас! Вожирар! Смотри, Эйфелева башня! Как только немцы не перелили ее на пушки!
И он сам удивился, когда это сказал – будто с названиями знакомых мест возвращался непринужденный французский говор. Площадь Трокадеро, Елисейские поля. Поль обернулся посмотреть в заднее стекло на арку. Арка была на месте. Площадь Конкорд, улица Риволи, Лувр. Поль понимал, что Анри специально сделал обходной круг, чтобы представить ему Париж. А вот свой дом Поль не узнал. Очень уж похожи друг на друга все дома на Сан-Антуан, почти все в пять, шесть этажей. Однако, когда зашли в парадное, Поль узнал вестибюль и узорчатую решетку шахты лифта. Дверь их квартиры оказалась новой, из полированного дерева. В прихожей их встретила горничная.
– Модестин, – представила ее мама. – Это Поль, мой сын.
Улыбающаяся Модестин, женщина средних лет, приняла их плащи. Когда они вошли в гостиную, мама первая, за ней Поль, навстречу им вышла ничем не примечательная девушка, шатенка. Мама бросилась к ней. Они обнялись.
– Марго, это Поль, твой брат, – сказала мама.
Поль стоял на месте, не зная как себя вести. Наконец, он вежливо наклонил голову, как и положено при знакомстве. Марго молча протянула ему руку, слегка улыбнулась одними губами. Они пожали руки. У нее были светлокарие глаза. На ней было зеленое платье из плотной материи с подложными, как у всех женщин, плечами. И в ней не было ничего такого, что могло бы отличить ее от множества девушек, которых Поль видел на улицах Марселя и Парижа, мельком оглядывая их из окна машины.
– Нет, нет! – и мама помахала рукой в нервном возбуждении. – Сестры так не пожимают руки. Ну, поцелуйтесь же!
