«Составили репертуар: “Счастливый день”, “Шутники” и концертная программа. Идут усиленные репетиции. Художник обдумывает декорацию, чтобы она была легкой, отвечала быстроте сборки и давала художественное удовлетворение. Женщины решают взять, кроме костюмов, лучшие платья и туфли…»
«Вопрос о сыне, который сильно волновал Толю и меня, разрешается положительно в военных инстанциях, и Севу оформляют вместе с нами рабочим сцены. И вот наступило трогательное прощание. У всех глаза влажные, но чувство одно – мы встретимся, мы обязательно вернемся…»
«24. VI. Место назначения – 2-й Белорусский фронт, город Кричев. Москва встретила нас внешне притихшая, внутренне собранная, без улыбки. По просьбе военного представителя до отправки на Кричев мы сыграли свой первый спектакль для работников медпункта. К счастью, вагоны были поданы заблаговременно, и мы, заняв места, расположились со своими узлами, которые были распределены по силе и возможности каждого. Вагоны стали быстро заполняться бойцами, и мы узнали, что этот состав на Кричев не пойдет. Выбравшись на перрон, услышали разговор, что как раз именно этот поезд и пойдет на Кричев. С трудом пробрались в уже заполненный вагон, стали забираться на вторые и третьи полки. Один из бойцов решил, что я спекулянтка, матюкнулся и схватил меня за ногу, чтобы я уступила ему место. Но, узнав, что мы артисты, стал нам помогать. Вновь выяснилось, что состав в Кричев все-таки не пойдет, и пробраться к выходу нам стало уже совсем невозможно. Бойцы стали выбрасывать в открытое окно наши вещи и нас самих. Вспотевшие, растрепанные, встревоженные, мы махали вслед уходящему поезду, а после обнаружили, что потерян один узел с костюмами И. Д. Назарова, который уехал с бойцами… Мы еще не добрались, а уже потери! И смех и грех…»
«25. VI. И вот Кричев. Он разбит. Мы еще не можем разобраться в своих ощущениях, мы просто молчим. Нас везут через город в лес и, как настоящих бойцов, расселяют в землянке. После тревожной ночи в товарном вагоне землянка кажется нам теплее и уютнее. Нас кормят, и мы сразу играем “Счастливый день”. Играли так, как никогда до этого не играли. Случилось что-то важное в каждом. И даже глаза другие. Усталые, довольные от приема, мы не можем сразу уснуть. Вылезаем из землянки и любуемся красотой ночного леса. Казалось, мы одни в нем – такая стояла тишина! И вдруг – гул самолета, который быстро приблизился и так же быстро удалился. И мы увидели в небе что-то медленно падающее и светящееся. И даже стали восхищаться: “Как красиво!” На это один боец ответил, что это вражеский самолет сбросил специальные парашюты, которые будут освещать дорогу с нашими войсками и нашей техникой… Все так и случилось. Вскоре началась бомбежка, и нам стало стыдно за свой нелепый восторг…»
«29. VI. Так вот она какая – дорога войны! Вздымленная, вывороченная, выжженная, израненная земля. Появится ли здесь когда-нибудь что-то живое? Кажется, здесь были деревушки? Об этом говорят торчащие остовы печек, сложенных когда-то умелыми руками русских людей… По дороге бредут беженцы, они грязные, плохо одеты. Нагруженные скарбом женщины, цепляющиеся за юбки дети, на усталых лицах стариков светятся радостью глаза: домой! Остановка, пьем воду. Вот старик отошел от своей группы и упал в ноги нашему командиру, благодарит за освобождение Родины. По его лицу текут слезы. Мы плачем…»
«4. VII. Летчики кажутся огромными людьми. Что-то на них навешано, лица серьезные, усталые. Сумеем ли развеселить? Сумеют ли они за два часа отдохнуть? Но вот первая реакция, вторая. Мы переглядываемся, и у всех становится радостно на сердце. Отдохнут! Вдруг в первом ряду летчик валится на соседа и засыпает. Он храпит. Но соседа это не волнует. От смеха товарищей он вздрагивает, приподнимает голову, улыбается и опять валится. Он очень устал. Слово “спасибо”, которое нам кричат летчики из зала, становится самым дорогим. Нас сытно кормят, поят и вдогонку кричат: “Мы вас разыщем! Нам сверху видно!” От этой теплоты мы не чувствуем усталости. Едем дальше и уже не спрашиваем – куда нас везут? К кому? Сколько километров?..»
«14. VII. В лесу нас уже ждут, огромное количество войск. Выбрана поляна, составлена сцена из двух машин. Даже все деревья на опушке заняты бойцами. Присаживаемся на землю, покрываем себя юбками времен Островского и быстро переодеваемся. Мила бегает от одной юбки к другой и помогает нам справляться с крючками. Реакция на спектакль, как на футбол! В этом взрыве благодарности, в стихийно возникшем митинге, в этих клятвах бойцов, что они “добудут счастливый день для Родины”, мы кажемся себе маленькими букашечками. И, стоя на машинах, замечаем, что плачем не только мы – женщины, но и наши мужчины…»