– Не знаю. Все очень странно… Словно черная кошка пробежала между мной и другими полицейскими. Уже неделю все в участке ведут себя как-то необычно. Сержант стал пристально смотреть на меня. Ума не приложу почему…
По правде говоря, чуть ли не каждый вздох отца кажется мне подозрительным теперь. Этот червячок в моей голове… Вместо того чтобы набраться смелости и приказать Греймаршу отвезти меня к зданию суда, чтобы в последний раз увидеть Рут, я дождалась, пока отец уедет, и пошла пешком, взяв кэб довольно далеко от дома.
Как я ни уговариваю себя забыть все, что наговорил мне сэр Томас, на деле веду себя так, словно поверила каждому его слову и ожидаю, что буду отравлена в любой момент.
– Ну, по крайней мере, за то, что ты привел меня сюда, тебя не накажут, – пробую я утешить Дэвида. – Я ведь состою в попечительском комитете тюрьмы, так что мой визит сюда выглядит вполне естественно.
Хотя в этих темных камерах, пахнущих сыростью и отчаянием, по правде говоря, ничего естественного нет. Вот одна из заключенных – грязная и беззубая – в исступлении колотит по решетчатой двери своей камеры. Остальные сидят или неподвижно лежат, глядя в одну точку в ожидании смерти. Ее дыхание ощущается здесь повсюду. Она незримо присутствует в этих стенах.
Рут стоит на коленях в углу своей камеры. Она молится. Я никогда раньше не видела ее молящейся и такой бледной.
– Я вернусь через пятнадцать минут, – говорит Дэвид, открывая передо мной дверь ее камеры и слегка сжимая мою руку.
Рут наверняка слышала, как я вошла. Но она продолжает произносить молитву, и только завершив ее, открывает глаза и поворачивается ко мне. Бедная девочка! Она выглядит хуже побитой собаки.
– Мисс! Как я рада, что вы пришли!
Между нами словно рухнули все преграды, и мы бросаемся друг другу в объятия. У нее все еще сильные руки, но она уже пахнет каким-то тлением и плесенью.
– Вы ведь знали, да? – наивно спрашивает она. – Давно знали? С самого начала. Об отравлении.
– Конечно, я знала! И я все это время думала, что и ты знаешь! Как жаль! Я должна была поговорить с тобой об этом с самого начала! Тогда я могла бы многое объяснить и помочь тебе!
Рут шумно выдыхает:
– Да я сама дурочка! Ну просто идиотка! Все талдычила полиции, что это я убила Кейт. Но я ведь так ни разу и не рассказала им, как именно! Они ни разу толком не допросили меня, да и с адвокатом не было времени как следует поговорить и все ему рассказать. Ведь… – Она вдруг замолкает и смотрит куда-то вдаль, словно сквозь меня. Повисает тишина. А потом она говорит так, словно пелена спала с глаз ее: – Ведь на самом деле не я ее убила!
– Эти двое, должно быть, задумали убийство много лет назад. Они годами шли к тому, чтобы убить Кейт и завладеть деньгами ее матери. И каждый раз, когда он делал ей какао… А ты, с твоими фантазиями, так удачно подвернулась и дала им возможность свалить вину на тебя. – Слезы душат меня, я с трудом продолжаю говорить: – Но зачем они так сделали? Судя по твоим рассказам, в последние дни своей жизни Кейт была подавлена и сокрушалась о том, что предала свою мать и виновата в ее смерти. Почему они не могли просто сказать, что это было самоубийство?
Я снова вспоминаю, с каким обожанием Рут смотрела в день своего суда на Билли. Нелл, возможно, патологически жестока, но она совсем не глупа. И не слепа. Возможно, она просто хотела расправиться с соперницей.
– Нет, мисс, вы меня не понимаете! – кричит Рут, хватая меня за руки. – Я не убивала Кейт! – Она расплывается в улыбке и чуть не плачет от радости. Я удивленно смотрю на нее. – Не было в моем корсете никакой смертоносной силы! Моя ненависть никак не повлияла на Кейт. Не она ее убила, а яд!
– Что ты хочешь этим сказать, дорогая?
Она сотрясается в рыданиях, но улыбка не сходит с ее лица. И улыбка эта такая искренняя, и так красит ее!
– Не было вообще никогда никакой смертоносной силы в моих стежках, ведь так? Наоми, отец… В их смерти нет моей вины! Я никого не убивала!
Даже если бы я дала ей ключ от ее камеры и сто фунтов в придачу, она не была бы такой счастливой, как в этот момент. Переживания последних дней окончательно сломили ее рассудок.
– И все равно тебя обвинили в этом убийстве и собираются повесить. Бедная девочка! Вот… – С этими словами я слегка отстраняюсь от нее и открываю свой ридикюль. – Тот констебль, что привел меня сюда, – мой друг. Он не обыскивал меня. Я принесла тебе небольшой подарок. – Иголочка поблескивает золотом в моих руках. Она сейчас едва ли не единственный источник света в этой камере. – Прости меня за то, что мой подарок опять напомнит тебе о том, чем ты занималась всю жизнь. Но ничего другого я не смогла бы пронести для тебя тайно. Этой иглой шила моя мать. Ее жизнь тоже трагически оборвалась. Я подумала, что этот небольшой подарок хоть как-то утешит тебя там… на самом краю…
Рут с трепетом берет у меня иглу. Мне кажется, что в ее руке позолота сверкает еще ярче.
