Она такая молодая! Смуглая, неуклюжая… Ничего общего со светловолосой и грациозной мамой. И все же, обернувшись и снова различив ее фигуру, запертую в этой железной клетке, я осознаю какое-то неуловимое сходство между ней и моей матерью.
Полные страха глаза, пытающиеся глядеть в лицо смерти. Молодые тела, обреченные на безвременную кончину.
Обе эти женщины доверились не тому мужчине.
И обе были жестоко обмануты.
Уилки неторопливо подлетает к открытой дверце клетки. На миг задерживается на порожке, осматриваясь вокруг. Он всегда так осторожничает: сначала хорошенько оглядится – и только потом покидает свое жилище. В этом смысле моя маленькая птичка мудрее большинства людей.
Не увидев ничего подозрительного, Уилки расправляет крылышки и взлетает.
Когда надо мной порхает мой кенар, мне чуть легче смотреть на ридикюль, лежащий на столе. Я сама не могу летать, но мысли летят намного быстрее Уилки. Так же, как он, они исследуют каждый уголок и свободно расправляют крылья.
Но все сводится в итоге к одному-единственному вопросу: чему мне верить?
Догматическим постулатам френологии? И принять наконец, что я никак не смогу повлиять на те особенности строения своего черепа, которые вижу в зеркале? Ведь эти коварные шишки все еще на месте, они нисколько не уменьшились, и даже тот идеальный мужчина, с которым я готова связать свою жизнь, не смог ничего изменить.
Или мне нужно поверить в слова капеллана о безусловном милосердии, о том, что все можно простить. Вот Рут, например, похоже, прониклась ими и избрала именно этот путь. Но разве капеллан не сказал мне тогда и то, что злодеяние должно быть наказано? Я никак не могу решить, что же для меня важнее – прощение или справедливость? Я должна выбрать что-то одно.
Два желтых перышка выпадают из хвоста Уилки и, кружась, неторопливо летят вниз, на пол. Я наблюдаю за ними. Может, это и есть некий ответ? Некий знак свыше?
Раньше я бы сделала свой выбор сразу, не задумываясь. Но сейчас, после общения с этой девочкой… Она словно стала частью меня, я слышу ее голос наравне со своим. И это вовсе не дрожащий от страха и слез голос, который я слышала вчера в камере смертников, а яростный призыв, полный ненависти и требующий мести.
И снова этот вопрос: во что же мне верить? В то, что столько смертей вокруг Рут – это просто цепочка совпадений? Для каждой из них есть свое вполне логичное объяснение. Но… Все же меня не покидает ощущение, что есть в этой девочке что-то сверхъестественное, какая-то магическая сила, которой нет научного объяснения.
И разве я не навязала ей разговор о казни в то время, как она вышивала на моем платке? А если она в глубине души так и не простила Билли Рукера? Этот клочок ткани с вышивкой черными волосами, по-моему, совсем не похож на подарок. Это похоже на напоминание о смерти –
Я достаю из ящика своего стола лист упаковочной бумаги коричневого цвета, двумя пальцами вытягиваю платочек из ридикюля и кладу его в самый центр этого листа. Платок пахнет одновременно и бергамотом, и камерой смертников. Осторожно, не дотрагиваясь до него, заворачиваю его в бумагу и перевязываю ленточкой. Ну вот, теперь он скрыт от моих глаз – но эта черная буква «Р» будет всегда всплывать перед моим внутренним взором. Черная. Цвета воронова крыла.
Руки мои дрожат. Ногти на них сильно слоятся. Со дня суда уже прошло несколько дней, но голова так и не стала меньше кружиться. Возможно, это просто результат сильных переживаний, обрушившихся на меня в последнее время. Или инфекция, которую я могла запросто подхватить в тюрьме.
А возможно, я уже на том же пути, что и моя мама…
Уилки скачет по письменному столу и щелкает клювиком. У него тоже бездонные глаза чернильного цвета.
– А вы, сэр? – обращаюсь я к нему. – Что вы думаете?
Конечно, он не может мне ответить. Но мой внутренний голос дает окончательный ответ. Я не дурочка, в конце концов. Хватит обманывать саму себя. Где-то в глубине души я всегда знала, что должна сделать.
Я доставлю этот платок по назначению.
Когда, еле держась на ногах, я подхожу к его двери, часы бьют одиннадцать. За дверью полная тишина. Сжав сверток в кулаке одной руки, я поднимаю другую и стучу с той решительностью, которой на самом деле не испытываю.
Что я ему скажу? Придет ли мне на ум что-нибудь дельное? Может быть, и нет. Но я должна.
Стою и жду у двери. Но слышу только, как бешено колотится мое сердце. И этот постоянный шум в ушах. Ни шагов, ни скрипа ручки двери – ничего. Тишина. Может, он не услышал? Стучу еще раз, сильнее и громче, так что даже пальцам руки становится больно.
Тишина.
Честно говоря, я даже рада этому. Мне не придется сейчас смотреть ему в глаза и опять что-то выдумывать. Наскоро пишу на листочке бумаги записку с именем, подсовываю его под ленточку и оставляю сверток у порога. Ветра нет, так что сверток не унесет ветром. Конечно, его может взять кто-нибудь другой, но на этот риск мне придется пойти.
