Гридень через силу заставил себя понукнуть коня и подъехать ближе. И как раз в этот миг из леса вынесло новых всадников, среди которых Смета вмиг узнал и самого великого князя. Вокруг стало вдруг людно и конно, и весело лаяли собаки, кто-то что-то кричал, перебивая других. А потом великий князь вдруг поднял звончатую плеть, кручёную из тонких кожаных полосок, едва слышно брякнули на ней клёпаные бубенчики, и вдруг разом стало тихо вокруг, только хрипло дышали кони, да рычали на сворке псы, словно и на них вдруг подействовал приказ Изяслава, даже они гавкнуть не смели.
Смете вдруг бросилась в глаза полотняная вышитая рукавичка великого князя – сквозь льняную ткань ясно проступали сжатые в кулак на рукояти плети пальцы, резьба на рукояти – птичья голова с кривым хищным клювом и накладки рыбьего зуба. Словно это и было самым важным.
– Ага, – хрипло сказал Изяслав, и Смета с трудом оторвал взгляд от руки великого князя, и взглянул, наконец, ему в лицо. Глаза Изяслава были мыло не бешеными, и Смета окончательно убедился – князь знает обо всём. И не даст ему сказать ни единого слова. Ярополк его уже убедил.
Так и вышло.
– Убирайся, – процедил Изяслав, и Смета, собиравшийся было что-то возразить, вдруг вскинул голову, неожиданно и отчётливо понимая, что не скажет ни слова. Встретил торжествующий взгляд Туки, и понял, что одними увещеваниями Ярополка тут не обошлось. Небось, и Тука чего нашептал, а то и не он один. Усмехнулся криво, дёрнул усом, потёр ладонью отросшую за время странствий щетину на щеках и подбородке. А князь продолжал, страшно белея глазом:
– Убирайся, пока псами не затравил!
Так оно и сложилось.
Княжья охота умчалась прочь под хохот воев, а Смета остался стоять на обочине, словно оплёванный. И ведь ни виры, ни поля не потребуешь – с кем биться-то, с князем великим?!
А кто-то насмешливый за спиной шепнул вдруг – а чего бы и нет?
Дай срок, переведаемся, Изяславе Ярославич! – прошептал Смета побелелыми губами.
Но куда ж ему теперь?
