Ждан в очередной раз наклонился, подныривая под тяжёлый сук и в очередной раз выругал свою глупость – стараешься не стряхнуть снег, словно не хочешь показать, что тут кто-то проходил. А лыжню всё одно не спрячешь. Оттолкнулся
Впрочем, это и было войско – Всеславля дружина, неведомо как обращённая князем в волков. И так же неведомо как обращённая потом у менского пепелища обратно в людей. Для самого князя неведомо как.
Ждан невольно поёжился, словно свежий зимний морозец пробрал до костей.
Как ты ни крути, а ему, Ждану тогда повезло. Вовсе не улыбалось оказаться в волчьей шкуре, хоть и на время. А ну как у князя после не вышло бы? Так и бегать в волчьем обличье потом всю жизнь, грызться с другим зверьём и встретить смерть от стрелы альбо охотничьей острожалой рогатины?
С другой стороны, если бы жребий пал не на него, то и деваться было бы некуда. Побежал бы в волчьей шкуре от Дудичей до Менска как миленький.
Ибо воля князя для воя – сильнее воли богов.
Звонко шурша лыжами, подкатился Вакул, остановился рядом, уткнув в сугроб ратовище. Поворотил к старшому обветренное и красное от мороза лицо, глянул Ждану в глаза и вмиг понял, о чём подумал старшой. И тоже содрогнулся – он тоже был тогда в числе коноводов. Вспомнил и невольно перекрестился – Вакул был в числе немногих христиан Всеславлей дружины, что предпочли остаться верными князю, чем Белому богу.
Помолчав несколько мгновений, они, не сговариваясь, двинулись дальше.
Над сугробом курился едва заметный пар.
– Пришли, – шёпотом сказал Вакул, словно боясь разбудить того, кто спал сейчас под этим сугробом. Знает ведь, что не разбудишь, а всё равно невольно шепчет, – подумал Ждан без насмешки, прислоняя рогатину к ближайшей берёзе и сдёргивая толстые суконные рукавицы. Несколько раз сжал и разжал левый кулак.
Нож тускло блеснул на солнце серым лёзом, словно вселяя уверенность. Ждан остриём кольнул себя в левое запястье, позволил нескольким каплям крови упасть на косо сломанным дубовый пенёк – должно быть, косолапый позабавился по осени, сломил молодой дубок.
– Прими, отче Велес, да не прогневайся, – сказал он тихонько.
Вакул, чуть поморщась, как всегда при виде языческого обряда, ловко перетянул руку товарища чистой тряпицей, быстро, почти неразборчиво, прошептал войский заговор на кровь. Ну и что, что товарищ его тоже знает, не от него шепчем, а чтобы чужое ухо не слыхало. Чьё? А мало ли чьё. Найдётсяи в зимнем лесу немалое число чужих ушей, хоть человечьих, хоть звериных, хоть нечисти какой.
Кровь канула в расщеплённый слом дубка, застыла на морозе густо-красными каплями, а охотники подступили вплоть к берлоге, обходя её с двух сторон.
Воткнули рогатины тупым концом в сугроб, нащупали подтоками там, в глубине, мирно спящую тушу – эгей, просыпайся, лесной господин. Пора пришла отвечать за то, что ты самый сильный в лесу!
Взлетел бурей сугроб, разметался по сторонам, рванулась наружу с недовольным рявком огромная туша, заросшая бурой, с проседью, шерстью. Медведь на несколько мгновений замер на разрушенном сугробе, недоумевающее и разозлённо поводя головой туда-сюда. Бросилась в глаза короткая, словно тупо срубленная морда, отвислая нижняя губа и длинные жёлтые клыки, с которых капала на снег слюна. Потом медведь неуверенно зарычал, всё ещё водя из стороны в сторону маленькими, едва заметными глазками – не знал косолапый, которого из возмутителей сна выбрать, кому первому башку сорвать, чтоб остальным двуногим неповадно было. Он глухо зарычал, но тут Ждан шевельнулся, и выбор медведя был решён.
Изначально медленное движение зверя вдруг неуловимо стало стремительным, и вой не успел даже и мигнуть, как бурый оказался совсем рядом. Пахнуло застарелой грязью, душным,
Зверь шёл на четырёх лапах, целя ухватить зубами за ногу, но Ждан ударил первым, сунул острым железом в шею. И почти одновременно, даже чуть опередив старшого, ударил сзади Вакул. Удачнее ударил – окажись Вакул справа от медведя, тут зверю и конец, но вой был справа, и железо только глубоко разорвало плоть.
