С рёвом стал на дыбы лесной великан, и словно лучинка, сломалась под его могучей лапой рогатина Вакула. Вой шарахнулся назад, бросая обломок ратовища и выхватывая из-за пояса топор. Но Жданова рогатина уже утонула по самую крестовину в открытой груди зверя, острое перо нашло сердце и остановило буйный ток медвежьей крови.
Огромный зверь, всхрапнув, повалился ничком – Ждан едва успел отскочить и вырвать рогатину – рванулась из раны кровь, густо окрашивая снег в багряный цвет.
Закончив разделывать тушу, они присели отдохнуть на поваленный осенней бурей оснеженный ствол осины. Жарили на небольшом, наспех разведённом костерке медвежью печень, глотали по очереди из глиняной баклажки медовуху, и жмурились на огонёк. Как всегда бывает после успешно сделанного большого дела и нескольких глотков доброго мёда, блаженство растекалось по жилкам, заставляя трепетать каждую. И казалось, что уже не надо никуда идти или бежать, как это бывает постоянно в беспокойной войской жизни.
Молчали.
Не хотелось ни о чём говорить.
И только потом, когда наконец, отдышались, Ждан вдруг спросил:
– Вакул, а ведь ты крещён?
– Ну? – невозмутимо буркнул тот, зубами стягивая с ивового прутика кусок полупрожаренной печёнки.
– А разве ж крещёным заговоры читать положено? – подзудил Ждан. После напряжения боя и работы по разделке медвежьей туши душа просила шутки.
– Не, не положено, – охотно и всё так же невозмутимо ответил Вакул. Отхлебнул из переданной Жданом баклажки, сплюнул в снег застрявшие в зубах восковые крошки и пергу, утёр рукавом усы.
– А что ж ты кровь мне заговаривал?
– Когда это? – по-прежнему спокойно спросил Вакул. – Приснилось, небось.
Ждан в ответ только хмыкнул – это была не первая его попытка поддразнить
Медовуха, меж тем, звала на разговор, развязывала язык.
– Нет, ну вот ответь мне всё ж таки… – начал вновь Ждан, дожёвывая печёнку. Наткнулся на неприязненный взгляд друга (Вакул мог многое стерпеть, но они ссорились уже несколько раз – когда Ждан начинал цеплять его веру взаболь), смешался и сказал чуть ли не просительно. – Да нет, я вправду понять хочу…
– Ишь, чего захотел – понять, – пробурчал Вакул, отбрасывая в кусты обглоданный прутик и решительно вставая с осины. – Коль про веру чего понять хочешь, так у попа́ спроси. Вот в Полоцк воротимся, ступай к Софии да у протопопа и спроси. А я тебе не поп, я вой, моё дело не молитвы петь, а князю служить.
– Не понял ты, – покачал головой старшой. – Я про тебя спросить хочу, чего мне тот протопоп твой расскажет?
– Ну? – Вакул полуоборотился. – Давай спрашивай скорее, да пойдём. Время не ждёт, надо до зимовья засветло добраться. Чего ты там про меня понять хочешь?
– Мы воюем против твоих братьев по вере, так?
– Ну так, – нехотя бросил Ждан.
– И как ты против них меч свой подымаешь? Греха не боишься? Вон, менские христиане в прошлом году – их вовсе никто воевать против киян не заставлял, а они на их сторону перешли и ворота отворили менские. А ты ведь и в бой против крещёных ходишь на стороне князя нашего, я помню – ты и на Немиге бился, и к Плескову ходил с нами.
– Ходил, – угрюмо кивнул Вакул.
– И? – не отставал старшой.
– Что – и? – сердито ответил Вакул. – Да, это грех! Но от господина отступить для меня тоже грех. Мне было выбирать, какой из этих двух грехов совершить – и я выбрал. И мне за него на том свете воздастся. Не за тот, так за другой воздалось бы. Так я уж лучше с князем да с вами, товарищами моими, вместях буду.
Он решительно подтянул пояс, поправил шапку, всем своим видом показывая, что говорить об этом больше не намерен:
– Всё?
– Нет, постой, – не отставал Ждан. Он напряжённо сморщил лоб и шевелил пальцами правой руки в воздухе, словно помогая сам себе думать. Наконец, поймав ускользающую мысль, он спросил. – А! Вот, вспомнил. Хрен с ним, с тем, что биться тебе приходится, в конце концов, ты за свою землю сражаешься, за семью свою и господина. Мы же три года назад, когда помогали Ростиславу, несколько монастырей в Русской земле разорили, выкуп с них одрали… это как? Я ведь помню, ты тоже с нами тогда был.
По губам Вакула скользнула мимолётная усмешка – старшой его вовсе не разозлил, как опасался. Вой только мотнул головой.
– Тут как раз греха на мне нет никакого.
– Как это? – удивился старшой.
– А вот так, – хмыкнул Вакул, затыкая за пояс топор. – Христос бичом изгонял торговцев из храма и завещал жить, как птицы небесные – добра не копить никоторого, не стяжать богатства. А гонения от язычников и страдания во имя бога для них – подвиг. Стало быть, для тех монасей только на добро наши грабежи стали, мы их от греха избавили и к святости подвинули.
Оба воя несколько мгновений глядели друг на друга (Ждан – ошалело, Вакул – весело), потом вдруг оба захохотали так, что с ближней сосны обвалились все снеговые шапки, а бездельный заяц за кустами рванул длинными скачками через сугробы прочь, поджав уши.
