Рукояти притягивали взгляд наравне с клинками – резные деревянные и костяные, медные и серебряные с чернью и перевитью, золочёные с эмалью – эти только князьям да боярам под стать.
Но и помимо мечей было чем полюбоваться в оружейных рядах. Топорики, чеканы и клевцы, кистени, булавы и шестопёры сами просились в руки, тяжёлые широколёзые секиры навевали мысли об отрубленных руках и головах, разрубленных шеломах. Широкие рожны боевых рогатин и хищно заострённые насадки сулиц, короткие стрелы для самострелов и длинные – для луков. Ножи – длинные боевые, кривые засапожники, короткие метательные.
Тут же продавались и доспехи. Простые – из крупных железных пластин, нашитых на стегач. Кольчуги – любимые доспехи русских воев – не особенно тяжёлые, но верные в бою. Наборные брони из железной чешуи, нашитые на всё те же стегачи альбо связанные кожаными постромками. Наручи и поножи, даже железные чешуйчатые рукавицы. Шеломы (островерхие, клёпаные, с тяжёлым литым навершием) с чешуйчатыми и кольчужными бармицами, шеломы с нащёчниками и назатыльниками, шеломы со стрелками и наносьями.
В оружейных рядах время прошло быстро, и Несмеян опомнился, когда увидел, что солнце уже миновало полдень и клонится к окоёму. Он быстро миновал стеклянные, златокузнечные и гончарные ряды, и прошёл к коневым рядам.
На торг Несмеян пришёл совсем не для того, чтобы что-то покупать.
Шепель придирчиво окинул взглядом сгрудившихся коней – они прядали ушами и то и дело косили налитыми кровью глазами, в любой миг готовые прянуть, оборвать ненадёжную верёвку и рвануть вскачь вдоль торгового ряда по утоптанной сотнями сапог земле – прочь из тесно огороженного заборами и стенами людского мира, туда, где на степном просторе можно скакать куда глаза глядят, драться с чужими жеребцами из-за кобыл, и нюхать горький степной ветер, раздувая вырезные дымчатые ноздри. Но крепки верёвки, и гулять теперь коням не в степях, а в княжьих да боярских табунах Северской земли, меж перелесков и на опушках дебрей.
Шепель усмехнулся, глядя на то, как суетятся вокруг коней
Уже на самом краю, невдалеке от громоздящихся гор расписной глиняной посуды он походя едва не толкнул плечом торопливо идущего навстречь воя в болотно-зелёной свите и такой же шапке с бобровой опушкой – в самый последний миг едва успел увернуться и не толкнуть его плечом. Но тот даже не обернулся, видно, изрядно спешил. Шепель несколько мгновений постоял, глядя ему вслед и стараясь припомнить, где и когда он мог его видеть, потом тряхнул головой, отгоняя наваждение (мало ль в самом деле на свете похожих людей, что теперь, за каждым следом бежать и кричать – «эй, постой!»?), и пошёл дальше, нет-нет да и морща под войлочной шапкой лоб – где ж я его видел?
Любава-Нелюба летом родила горластого мальчишку, которого, не сговариваясь, все враз порешили назвать Неустроем, и теперь Шепель собирался купить гостинцы и для жены, и для сына… да и для всей семьи вовсе.
Купил.
И шитую новогородским жемчугом суконную выходную кику для жены, и отделанный греческим шёлком широкий пояс для матери, и витую из кожаных полосок длинную плеть с посеребрёнными бубенчиками отцу, и вязанные из крашеной шерсти
А потом ноги сами понесли его на оружейный торг.
Шепель уверенно прошёл мимо самой первой кузни – уж слишком захудалой она выглядела. Не может хороший, знающий коваль так прозябать. Исходя из того же, миновал и ещё одну. А к самым большим и богатым и близко подходить не стал – там хозяева уже редко берут в руки молот, они стали купцами, а в работники к таким уважающий себя мастер тоже редко идёт. Так его учил когда-то отец, а старый Керкун в оружии понимал.
