Вышла из-за занавеси уже одетой – в торжественном, тёмно-синего сукна, шитом серебром, хитоне; в наброшенном на плечи пурпурном шёлковом мафории; высоко поднятые волосы заколоты серебряной иглой. Остановилась у висящего на стене бронзового, терпеливо начищенного вчера Милавой зеркала, посмотрела на себя так и сяк, строго поджала губы – не время красоваться-то. Да и не стала бы, кабы не нужда. Открыла шкатулку морёного дуба с накладками резного рыбьего зуба, вынула две снизки бус – варяжий электрон и серый северный жемчуг, набросила на шею, застегнула невесомый замочек, сработанный искусным среброкузнецом из Новгорода, наклоняя голову, прицепила на виски эмалевые колты, из которых всё ещё (с рождества!) пахло ромейскими духами, которые Исаак привёз из самого Константинополя. Жена купца, спьяну играющего золотыми монетами, может позволить себе такой богатый наряд.
Вновь придирчиво глянула на себя в зеркало.
Теперь хоть и князю не в стыд показаться, буди такой окажется неожиданно в их Вержавле.
Поворотилась от зеркала – и встретилась взглядом ошалело глазеющей на неё служанки – Милава приподнялась на лавке, опираясь на локоть, и смотрела на хозяйку не то, чтобы удивлённо, а даже с лёгким испугом.
Несколько мгновений Зоя и Милава смотрели друг на друга, потом гречанка молча поднесла палец к губам, – и служанка всё так же испуганно кивнула.
Поняла, мол, буду молчать.
Зоя надела плотную вотолу тёмно-серой шерсти, вышитую по краю серебряными нитями, повязала голову повоем, натянула тёплые булгарские сапоги (для такого варварского холода подходит только варварская же одежда) и вышла за дверь, с порога ещё раз оборотясь к Милаве и вновь молча покачав головой.
Молчи.
Гридень Велич, наместник князя Ярополка Изяславича в Вержавле, вышел на крыльцо, притопнул сапогами по мёрзлым, скрипучим доскам и довольным взглядом окинул собравшийся во дворе обоз. Шесть пар тяжелогружёных саней – собранная за зиму вержавская дань. Фыркали заиндевелые кони, били снег копытами; мужики-возчики из смоленских кривичей (здешние, вержавляне!) кутались на морозе в дублёные кожухи; пятеро конных воев, сидели, приосанясь, крутили усы и подмигивали посадским молодкам.
Отрок-зброеноша подвёл к крыльцу засёдланного коня, и гридень, не глядя вдев носок грубого сапога в стремя, рывком сел в седло. Поправил на плечах тёплый серый мятель, сжал крутые конские бока коленями и уж открыл рот, чтобы выдать «Трогай!», но так и замер с открытым ртом, остановленный окриком:
– Господине! – голос был женский, грудной, красивый, со странным чужеземным выговором, незнакомым, но приятным. – Наместниче Велич!
Он вмиг узнал женщину, которая его окликала – жена греческого купца, крещёного иудея, Исаака Гектодромоса, по-русски – Сто Дорог.
Зоя.
– Здравствуй, госпожа, – отозвался он, нетерпеливо поигрывая плетью. Конь всхрапывал и косился выпуклым глазом, но стоял смирно – научен был прошлым непослушанием. – Ко мне ли? Ай к жене моей?
– К тебе, наместниче, – гречанка подошла ближе, глянула из-под плотного узорного повоя. Велич заметил и колты на висках, и серьги в ушах. И жемчужную, и янтарную снизки в распахнутом вороте вотолы. Озадаченно повёл плечом – что это за дело у жены богатого купца к наместнику, да такое, ради которого она приоделась, словно к княжьему застолью. Да ещё такое дело, которое надо, видимо, решить без мужа.
– По важному ль делу ко мне? – спросил он, всё ещё сидя в седле, хотя такое было уже почти грубостью. – Ты прости, Зоя… – он помедлил, припоминая имя её отца, и уверенно закончил, – Зоя Никифоровна, мою грубость, а только мне надо дань зимнюю князю отвозить… так что, если у тебя дело не особо важное, так может и отложить бы, пока из Смоленска не ворочусь.
– По важному, наместниче, – непреклонно ответила купчиха. – И муж мой про этот разговор знать не должен. И это очень хорошо, что ты сейчас к князю собираешься ехать. Вот до того, как тебе уехать, мне и надо с тобой потолковать.
Велич несколько мгновений помолчал, глядя на гостью в упор, потом решительно соскочил с седла, бросил поводья зброеноше и повёл рукой к крыльцу:
– Идём, Зоя Никифоровна.
– Не понял, – мотнул головой гридень, отставляя в сторону каповую чашу, которую он вежества ради пригубил в разговоре с гостьей. Сама же Зоя и вовсе почти ни к чему на столе не притронулась, только откусила ради того же вежества едва заметный кусочек медовой заешки, и только утирала вышитым платком слёзы. А с другого конца стола на неё таким же слёзным взглядом глядела жена Велича, Веденея, дочка дедича из Каспли. Велич женился на ней прошлой осенью, вскоре после заключения мира с полочанами. – Твоего сына схватили тати… выкупа хотели? Когда это случилось? Осенью? Почему ты говоришь об этом только сейчас? И почему было важно, чтобы я узнал об этом до того, как увезу дань?
