Кощеево седло полностью

– Дорога куда? – усмехнулся Несмеян, и Добрыня, почуяв подвох, всё-таки ответил:

– В Полоцк, вестимо.

– А с чего ты взял, что бежать будем в Полоцк?

– А куда? – оторопел Добрыня.

– К вятичам. Там искать не будут.

– К Ходимиру-князю, – понимающе кивнул Добрыня, мгновение подумав. – Понял тебя. Добре задумано. Когда?

– Когда из Киева скажут, что у них всё готово. Надо единым рывком всё делать, в один день.

– И верно. Ну тогда я поехал. Жду!

Хлопнув ладонь о ладонь, они разошлись. Несмеян несколько мгновений глядел вслед Добрыне, потом поворотился, обогнул заплот, вновь выходя на рынок, и так и застыл.

Прямо перед ним стоял высокий парень в серой свите с совней наперевес и глядел на него так, словно долго искал и найдя, теперь собирался зарубить. Впрочем, скорее всего, так и было. Глядел вприщур, то и дело шевеля усом. А в следующий миг Несмеян его узнал.

Тот дончак, козарин из дружины Ростислава! Как его там… Шепель!

Несмеян на мгновение прошиб страх, на лбу выступил холодный пот – не за себя страх, нет. Что успел услышать этот мальчишка?! И не следует ли его резать прямо сейчас? Совня в руках Шепеля Несмеяна вряд ли бы остановила.

– Тебе чего? – спросил он настороженно. Шепель напряжённо облизал губы, покосился по сторонам – он уже и сам был не рад, похоже, что затеял всё это. Но отступать было уже поздно.

– Ты… ты – подсыл! – выпалил, наконец, мальчишка, и Несмеян, подобравшись, прикинул, насколько он быстрее козарина, и кто что успеет сделать раньше – Шепель дотянется до него совней, или Несмеян вырвет из ножен меч. Похоже, мальчишка всё-таки слышал достаточно. Чтобы протянуть время хотя бы на миг и лихорадочно соображая, что делать дальше (кровь лить не хотелось, после этого – только беги, и всё – провал), Несмеян глупо спросил:

– Чего это вдруг?

– А что тебе в Чернигове надо-то?! – выпалил Шепель. – Тебе, полочанину?!

В следующий миг Несмеян понял. И возблагодарил богов – настолько легко стало на душе.

Мальчишка ничего не слышал. Он просто узнал Несмеяна и напридумывал себе невесть чего, чуть не угадав при этом главное.

Гридень рассмеялся насколько мог более искренне, глядя, как на лице козарина медленно проявляется и становится всё более значимым выражение понимания, что он сглупил и оттого совсем уж мальчишеской обиды.

– Пошли, – прохохотавшись, сказал гридень.

– Куда? – непонимающе спросил сбитый с толку Шепель.

– Ну куда ты меня там вести собирался? К тысяцкому или сразу на княжий двор?

– К князю, – помолчав, сознался Шепель.

– Ну вот и пошли, – и, уже двинувшись прочь, бросил через плечо. – Стало, быть, черниговским князьям служишь теперь?

– Мы служим тьмутороканским князьям, – угрюмо выговорил ему в спину козарин. – А на Тьмуторокани ныне Глеб Святославич сидит.

С княжьего двора Шепель вышел, шатаясь, как пьяный. Щёки горели пламенем, от стыда света белого не видел бы! Нашёлся тоже охотник, выследил зверя до логова! Подсыла нашёл! Отомстил за брата! Да кто ж его знал, что этот Несмеян при пленных Всеславичах состоит?! А на рынок припёрся седло себе новое купить!

Вся гридница Святославля над ним ржала, как косяк жеребцов!

Выйдя за ворота, Шепель остановился, опираясь на совню, перевёл дух. Добро хоть свои станичники не видали его позора, да и того, как он Несмеяна «схватил», тоже никто из козар не видел – хвала богам, Шепель был один.

За спиной без скрипа (прилежны и безленостны холопы на дворе у князя Святослава Изяславича!) отворилась калитка, и Шепель, не оборачиваясь, угадал, кто вышел за ним следом.

Несмеян, вестимо.

– Не журись, Шепеле, – добродушно сказал полочанин. Мальчишка сжал зубы, поворотился, глянул исподлобья. Он его ещё утешает!

– Месть мстить мне хочешь?

Не хочу, а надо. Шепель ясно слышал, как скрипят у него во рту стиснутые зубы. И повторил вслух.

– Не хочу. Но надо.

– Надо, – странным голосом протянул Несмеян. – Надо ли? В бою ведь дело было. Подумай.

1

На дворе хрустел снег.

Барбос хрипло гавкал из конуры, метался по двору, гремя цепью, потом снова забирался в глубину своего убежища, сворачивался на стёганой дерюге, пряча нос от мороза.

Ромейский купец Исаак Гектодромос сидел в красном куте избы, опершись локтями на стол, забрызганный багровыми каплями густого вина, и раз за разом пытался сложить на столе золотые греческие солиды в столбик. Раз за разом столбик, дойдя до двадцатой монеты, рассыпался, солиды раскатывались по столу. Исаак вздыхал, наливал из глиняной расписной сулеи в оловянную чашу дорогое кипрское вино, выцеживал его, словно воду, глядел по сторонам мутными глазами и вновь принимался выстраивать столбик, словно для него не было ничего важнее.

– Сидишь?! – с ненавистью прошипела жена, войдя с холода и сбрасывая тяжёлый овчинный кожух. Глянула на него суженными глазами и грязно выругалась по-гречески. – Звон! Пайди! Гамо тон Христо су[1]!