Кощеево седло полностью

От печи на хозяйку круглыми от удивления и испуга глазами глянула русская служанка, дочка купеческого рядовича из ближней от Вержавля вёски. Осторожно, чтобы не стукнуть и не привлечь внимания, отставила в сторону ухват, попятилась, освещённая пламенем в печи, стала так, чтобы её не видно было из-за браной занавеси, отгораживающей бабий кут. Греческого языка девушка не знала, но не раз уже ей доставалось от хозяйки и по щекам, и за косу в приступах такого вот гнева, когда гречанка не могла или опасалась дотянуться руками до мужа и вымещала зло на прислуге.

– Заткнись, дура, – процедил в ответ Исаак тоже по-гречески. Не для того, чтобы не поняла служанка – они с женой и говорили-то чаще всего по-гречески. Это Моше, болтаясь по улицам с детьми гоев, быстро освоил здешний язык, а вот им обоим, и Исааку, и Зое пока что было гораздо легче говорить по-гречески, как навыкли в Великой империи. Сосредоточенно уложил на столбик девятнадцатый солид и повторил. – Не ори, хуже будет.

– Кому хуже будет?! – жена шагнула от порога, уперев руки в боки, словно буква «фи», стала перед ним, заслоняя свет пляшущего на светце огонька, и огромная тень её накрыла и красный кут вместе с божницей и иконами, и самого Гектодромоса. За её спиной из-за занавеси быстро и бесшумно, словно мышь в сусеке, возникла служанка, сдёрнула с деревянного гвоздя длинную вотолу, набросила её на плечи, сунула ноги в булгарские войлочные сапоги и выскочила за дверь – переждать хозяйский гнев в сенях или в стае, у тёплого коровьего бока. – Мне хуже будет?! Мне, хуже, чем сейчас уже не будет! Сын неведомо где! Ты о чём думаешь, вообще?! Давным-давно пора к князю на поклон ехать, помощи просить!

– И получить голову Моше в подарок?! – прорычал в ответ Исаак, укладывая двадцатый солид. Рука от гнева дёрнулась, и столбик монет, в который раз уже, вновь рассыпался по столешнице. Купец гневно раздул ноздри, схватил почти опустелую сулею, вновь налил в чашу, расплёскивая вино по столу – благо, служанка ещё не постелила сегодня скатерть – весь добрый белёный лён и вышивку забрызгал бы и непоправимо испортил бы хозяин. – Ты пойми, малакизмени[2]! Это не какие-то разбойники, не обычные тати! – он выговорил это слово по-русски. – Это полоцкий гридень Колюта, они не шутят и не играют, тут не на серебро и не на золото счёт идёт, на кровь, на головы!

Выкрик Исаака эхом отозвался в углах дома, прозвенел колоколом в ушах, и Зоя смолкла, глядя на мужа чуть испуганно. Он не раз и не два уже говорил ей всё то, что выкрикнул сейчас, но она всё никак не могла понять, о чём идёт речь. И только сейчас до неё видимо дошло наконец.

Она села на лавку, обессилено опустив загорелые руки (сегодня она, невзирая на русский холод, была почему-то в привычной греческой сряде, в которую обычно одевалась только по важным дням, в просторном греческом хитоне из плотной шерстяной ткани), и огоньки светцов отразились яркими багровыми точками в перстнях на её тонких пальцах. Несколько мгновений молчала, потом вдруг выкрикнула с отчаянием:

– Ну чего нас понесло сюда, в эту дикую страну, которую сам дьявол, прости меня господи, заковал во льды?! Чего нам не сиделось в Херсонесе?!

– Ты прекрасно знаешь, чего, – процедил Исаак, отворачиваясь.

О, она знала!

Она отлично знала, сколько серебра и даже золота получил муж во время прошлогоднего разорения княжества Чародея и города Менска, помнила, и всё, что вложено Гектодромосом в здешние болота и корбы.

– Но ты же понимаешь, что теперь, даже если всё и обойдётся, жизни тебе здесь не будет?

– А то как же? – Исаак хрипло засмеялся, словно ворон перхал простуженной глоткой на вершине сосны. – Выиграют полочане – и припомнят мне проданных менчан. Выиграют кияне – и узнают о том, как я помогал полочанам… Если бы не Моше в полоне, я бы сейчас уже продал всё, что возможно и нас бы здесь уже давно не было.

Зоя спросила жалобно, трепеща тонкими крыльями ноздрей:

– Что же это теперь будет-то, Исаак?

– Что будет? – он изо всех сил постарался, чтобы его голос звучал ровно и уверенно. – Всё закончится, и нам вернут нашего Моше живым и здоровым. Если мы не будем глупить.

Она несколько мгновений смотрела на мужа бессильным и жалобным взглядом, словно пытаясь поверить в его слова и не веря, потом отвела потухшие глаза.

– Да, – едва заметно и почти неслышно шевельнулись её губы. – Будем ждать.

Первой в доме подымается хозяйка.

Даже если дом богат, даже если в доме толпа слуг, правило это неизменно. Больше того – оно тем более неизменно, чем богаче дом. Богатой хозяйке по дому работы ещё больше – за всем нужно проследить, всех слуг пристрожить, за всеми приглядеть. И горе тому богатому дому, где всё построено иначе.

Да и бедному тоже.

Зоя поднялась рано.