– Зачеем? – простонал он, схватившись за голову. – Дурааа, зачееем?!
– Да чтобы хоть кто-то хоть что-то сделал! – выкрикнула она в отчаянии. – А то ты сидишь недвижно, как пень! Моисея спасать надо!
– Да ты же его погубила, дура! – выкрикнул Гектодромос, потрясая кулаками. Он спрыгнул с лавки на пол, подбежал вплотную, шлёпая босыми ногами по тканой дорожке, глянул на неё снизу вверх – рослая гречанка, она была выше мужа почти на голову. Даже подпрыгнул в гневе, вновь потрясая кулаками у самой головы, даже несколько раз мелко ударил себя по голове. – Ты его погубила! Они же теперь его убьют!
Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Зоя вдруг испытала острое желание ударить мужа по голове чем-нибудь тяжёлым, вроде словенской тупицы. А лучше уронить ему на голову тяжёлый архитрав от её дома в Херсонесе. А в следующий миг он вдруг что-то уловил в её глазах и попятился обратно к лавке. Бессильно сел на неё и вяло повторил:
– Убьют они его теперь. Как только поймут, что это ты их выдала…
Да.
Так оно и было.
Закусив губу, Зоя с ненавистью покосилась на храпящего мужа. Исаак словно что-то почуял, забормотал, повернулся на другой бок, запрокинулся на спину, приоткрыв рот, так что, Зоя невольно подумала – вот в этот рот бы сейчас да брюкву забить! Чтоб захлебнулся.
Мужа она никогда не любила.
Они выросли на одной улице, и Исаак ещё в детстве не раз таскал её за волосы, но она, Зоя, никогда не смотрела на него как на возможного жениха. Вот ещё не хватало ей, эллинке*, идти замуж за иудея. Иудеи, в конце концов, Христа распяли!
Да, конечно, она помнила слова пресвитера, слышанные ещё в детстве, что «для господа нет ни эллина, ни иудея», главное – жить с Христом в душе! И все херсониты повторяли это за пресвитером, искренне веря, что так и есть. Но всё равно – предположить, что кому-то из настоящих эллинов придёт в голову выдать дочь замуж за иудея, пусть даже и крещёного!
Мир сломался, когда ей исполнилось пятнадцать лет. В то лето как раз руссы в очередной раз поссорились с Империей. Сын киевского князя Ярослава Владимир вместе с варяжским вождём Харальдом вышли в море на четырёх сотнях кораблей и прошлись огнём по всему Евксинскому Понту, но были разбиты у маяка Искресту, невдалеке от самого Константинополя.
Тогда и погибли на море сожжённые руссами нефы Зоиного отца, Никифора Фалакроса, крупного рыботорговца, а потом в одночасье сгорела отцовская коптильня на морском берегу, а вся рыба в огромном, выложенном камнем, чане для засолки в пять человеческих ростов глубиной, враз оказалась отравленной. Чьи-то злые руки постарались против семейства Зоиного отца. Городской ростовщик согласился ссудить серебро, но потребовал совершенно невообразимую лихву.
Вот тут и появился Исаак – он тогда уже заслужил прозвище Гектодромос, мотаясь по всем Евксинскому Понту, промышляя работорговлей и ростовщичеством. Он предложил Никифору ссуду совсем без процентов, но взамен он хотел, чтобы Зоя вышла за него замуж.
Остро вспомнились вдруг отцовские глаза, беззащитные и беспомощные и тихие слова: «Прости, дочка… если бы ты знала», и почти сразу же после этого он вдруг вскинулся и сказал: «Но если ты не хочешь…»
Она не хотела.
Вот ещё, выходить замуж за Гектодромоса!
Но она знала, что отцу никогда не расплатиться со ссудой под ту лихву, которую просил городской ростовщик. И тогда ему, несостоятельному должнику – городская тюрьма, смрадные сырые подземелья эргастерия, семье – распродажа имущества, а ей, красавице Зое – дешёвый городской лупанарий.
Она согласилась.
Отца нет в живых уже больше десяти лет. И примерно столько же она знает, что и пожар в коптильне, и отравление рыбы в чане – это всё он, Исаак. После смерти Никифора он прибрал к рукам и его состояние, которое отце поправил с его, Исааковым, серебром, и новый неф, и коптильню, и чан. Чан и коптильню Гектодромос тут же продал (покупатели в Херсонесе нашлись вмиг), а неф прибавил к своим трём, поставил кованые решётки и принялся возить на нём рабов.
Но было поздно.
