Кощеево седло полностью

Бабы сдержанно заухмылялись, Щербина насмешливо хмыкнул. Глядя на молодуху, можно было и впрямь поверить, что она может своего мужа взбить, как перину. Тем более, что мужа её все знали – тощий и низкорослый, он был мало не вполовину ниже ростом своей водимой. А когда сябры дивились, чего такая пава-лебедь нашла в таком заморыше, и муж, и жена в голос отвечали, что дело не в росте, а в ином. В корень, мол, пошёл, мужик.

– Да и откуда бы ему, Исааку-то, новых холопок привезти? – прибавила стоящая опричь статная купчиха с соседней улицы. – Он же вроде тебя, Щербино, с осени здесь живёт, не выезжая. Никак вы с ним по одни грибы приехали в Вержавль-то?

Щербина похолодел, хоть и не подал внешне виду. Вот он, бабий-то глаз, ничего от них не скроешь.

– Так а чего ж тогда вы столпились-то тут? Ай скоморохи у Исаака в гостях? – он кивнул в сторону отворённых ворот.

– Поди ты, зубоскал, – вновь махнула на него рукой дородная. – Скажет тоже – скоморохи. А то не слышишь, как там воют, в доме-то? Хозяйка у него, Зоя, руки на себя наложила, вот и воют.

– Вон оно как, – протянул Щербина, ошалев от услышанной новости. Постоял ещё несколько времени, словно бы надеясь ещё что услышать, потом незаметно отошёл прочь.

Подумать было о чём.

Зоя вчера невестимо зачем ходила к наместнику.

Раз.

Наместник с ней говорил отай ото всех, потом поспешно уехал в Смоленск. Ну ладно пусть дань повёз.

Но всё равно – два.

Зоя наложила на себя руки.

Три.

Щербина и сам не заметил, как остановился посреди улицы и стоял несколько мгновений, прикусив губу и сосредоточенно глядя в сугроб рядом с заплотом.

Услышал окрик, посторонился, пропуская всадника, несколько мгновений глядел ему вслед. Всадник спешился у ворот, бросил кому-то поводья, проскочил во двор и взбежал на крыльцо.

Щербина вздрогнул, словно очнувшись, и бросился во двор.

Загадка разрешилась.

Надо было спешить, срочно скакать в Полоцк.

[1] Греческие ругательства.

[2] Греческое ругательство.

За окном терема смеркалось. Вплотную подступали ранние зимние сумерки.

Киевский тысяцкий Коснячок устало упал на лавку, привалился к стене. Перевёл дух. Заметив на столе жбан с холодным квасом, боярин дотянулся до него и пил, крупно глотая и проливая на грудь. Ржаной квас холодил голову. Приятная ломящая усталость охватила всё тело, не давая даже шевельнуться.

Почти бесшумно вошёл Сарыч, верный холоп-торчин, ещё с детства верный, отцов ещё слуга. Долил в жбан квас из сулеи, обронил словно бы о чём-то малозначимом:

– Охотник один знакомый говорил, что видел странных людей за Малином, в Деревляни.

– Странных, это каких? – лениво спросил воевода. – У них вместо кожи кора осиновая альбо ветки на голове растут? Так это древляне небось и были…

– Да нет, – холоп позволил себе усмехнуться. – Вроде как с полоцким выговором. Двое. А коней – с десяток.

Тысяцкий сразу же сел, оттолкнувшись лопатками от стены.

Полочане!

Но что им надо в древлянской земле?

Сарыч, между тем, добавил:

– От князя прискакали там.

– Зови!

Появившегося на пороге воя Коснячок знал хорошо, помнил его и по службе городовой, и по походу на торков, да и по Немиге тоже помнил. Как его там… Шварно!

– Гой еси, воевода, – склонил голову вой, сдёрнул бобровую шапку, – блеснули на бритой голове огоньки светцов. – Слово к тебе от Изяслава Ярославича.

– Рюрик Ростиславич чего натворил? – немедленно спросил тысяцкий. Шварно был приставлен от великого князя приглядывать за пленными Ростиславичами. Младшие ещё мало что понимали в своём положении, а вот старший, Рюрик, уже несколько раз озадачивал своими выходками и дружину, и князя. Норов у мальчишки был – в ступе не утолчёшь, и он, похоже всех вокруг считал виноватыми в гибели отца. Великого князя – в первую очередь. Помнил княжич, как изяславичи их схватили во Владимире и вывезли в Киев, помнил и то, как великий князь изгнал их мать. Вестимо, кого ж ему ещё виновным-то считать?

– Да нет, – Шварно покачал головой – чёрный как смоль, чупрун качнулся из стороны в сторону около уха. – Иное дело. Я просто ближе всех к Чудину оказался, вот он меня и послал тебя оповестить.

– Ну?

– Вести из Смоленска прилетели, – выговорил Шварно. – купца Исаака Гектодромоса знаешь ли?

– Как не знать? – усмехнулся Коснячок. – Конечно, знаю.

Сложно не знать человека, с которого поимел столько выгоды.

– Его сына полочане захватили осенью ещё. Он молчал всё, а вот недавно днях его жена пришла к наместнику княжьему и рассказала.

– Захватили? – непонимающе повторил Коснячок. – Зачем?

– В таль, – коротко ответил Шварно. – Хотели, чтобы он для них в Берестове двор купил. Недалеко от полоцкого.

Перед Коснячком словно молния блеснула. Он вмиг понял всё.

– Кто? – хрипло спросил он.

– Колюта, – бросил Шварно, словно выругался или плюнул.

Колюту, полоцкого подсыла, он помнил хорошо. Помнил и то, что Борис про него рассказывал осенью, и то, как Колюта от его людей ушёл на вымоле. Воротился, стало быть.

– Сарыч!

Слуга глянул остро, словно два ножа из рядна выглянули.