Кощеево седло полностью

Их дочь была уже замужем, а их сыну было уже два года. Кафолическая церковь не признаёт разводов.

Оставалось терпеть.

И вот теперь терпение её перешло тот предел, за которым отказывают всяческие возможности выдержать.

Зоя вдруг почувствовала солоноватый вкус крови – она сама не заметила, как прокусила губу. С усилием отвернувшись, она встала на ноги – ледяной пол мгновенно остудил её и странным образом успокоил.

Муж был прав.

Он был прав, разумный и вечно спокойный Исаак Гектодромос, про которого его же слуги порой с восхищением рассказывали, что он даже под стрелами пиратов, не дрогнув лицом, прикидывал, что ему будет выгоднее – сдаться или откупиться.

Да.

Они, конечно же, убьют его, эти идолопоклонники-полочане, принесут кровавую жертву своему рогатому демону, которому они кланяются. Сразу же, как только поймут, что их кто-то выдал. А уж понять, кто именно, им труда не составит.

Исаак проснулся, словно от удара.

Сел.

Несколько мгновений он озирался вокруг, словно пытаясь понять, в чём дело и где он находится. И что его разбудило.

Но в избе (он, Исаак, начинал привыкать к русскому жилью – хотя на деле он собирался уехать отсюда обратно в Херсонес ещё осенью, но тут вмешались эти проклятые полочане) всё было как обычно. Что-то или кто-то (купец старался не думать, что или кто) возилось в углу за печкой, сопела на своей лавке чернавка (Гектодромос всё никак не мог запомнить её варварского назвища)…

А где Зоя?!

Жены в избе не было.

Лежали на полу около лавки полюбившиеся ей за зиму булгарские валяные сапоги, висела на гвозде у двери её свита, кожух и вотола. Даже хитон и тот лежал на лавке, рядом с тем местом, где спала с вечера жена.

Не в одной тунике же она ушла?!

Исаака вдруг охватила внезапная тревога. Он вскочил с ложа, дрожащими руками схватил суконные словенские порты, несколько раз промахивался ногой мимо штанины, приплясывая на ледяном полу. Натянул порты, торопливо затянул гашник, и как был, босиком, бросился к двери.

Зря торопился.

Зоя не ушла далеко.

Исаак выскочил в сени, и почти тут же ему в лицо ткнулось что твёрдое и холодное. Он шарахнулся назад, бессознательно уже зная, что это, поскользнулся и грохнулся навзничь. В сенях было темно и почти ничего нельзя было разглядеть, но нужное он увидел.

Он наскочил лицом на окоченелые ноги жены. Она висела, вытянувшись струной, в петле, завязанной на врубленной в самцы слеге.

Щербина вышел на крыльцо, потягиваясь, с наслаждением вдохнул морозный воздух.

И остолбенел, глядя на улицу.

Ворота Исаакова двора были отворены настежь, на крыльце мельтешил народ, а из сеней доносился в несколько голосов заполошный плач, старательный, с провизгом. Так всегда кричат нанятые плакальщицы-кликуши.

Что-то у Гектодромоса случилось.

Щербина постоял несколько мгновений, потом решительно сбежал с крыльца, скрипя сапогами по снегу, пробежал через двор и улицу, и оказался у ворот, где уже толпились бабы-сябровки.

Щербина хорошо помнил, как обрадовался осенью Колюта, узнав, что в невеликой дружинке Несмеяна есть человек с роднёй в Вержавле. Упросить рыжего вожака, чтобы уступил на время своего человека Колюте, было нетрудно. А уж когда выяснилось, что кум Щербинин живёт почти рядом с домом Гектодромоса…

– Погостишь у кума своего. Чтобы ты ему не надоел, мы тебе и серебра с собой подкинем, поможешь куму по хозяйству.

Кум принял Щербину без лишних вопросов. Не спрашивал отчего да почему у него зажился дальний родственник, только изредка косился на боевого ухоженного коня на конюшне, на ежедневные прогулки Щербины по Вержавлю. Видимо, о чём-то догадывался, но молчал – предпочитал знать про такие дела поменьше. А досужие вопросы сябров умолкли, когда и Щербина, и кум несколько раз отвечали, что семья Щербины умерла от мора, а он тут невесту ищет. А повезёт, так и навовсе поселится.

Накликать беду Щербина не боялся – семья его и впрямь умерла, только не от мора, а во время наводнения утонула, когда в позапрошлом году Двина около их починка из берегов вышла. Правды в его выдумке было больше, чем лжи, а повезёт, так и вовсе не будет – Щербина был не прочь и впрямь подыскать себе в Вержавле невесту.

Теперь, похоже, будет не до жиру, – с дурным предчувствием подумал Щербина, подходя к тыну опричь избы Гектодромоса. Поправил шапку – волосы на давно не бритой голове изрядно и непривычно отросли.

– А что, бабоньки-молодушки, никак Исаак Батькович новый товар привёз? – бросил он пробную наживку. – Эфиопок, небось, а то индеек? Вот вы мужьям и приглядываете холопок перины взбивать.

– Зубоскал, – неодобрительно отозвалась дородная молодуха. – Ишь чего захотел – чтоб моему мужу эфиопка перины взбивала. Да я его тогда самого как перину… взобью. Мало не покажется, может и с тобой поделится тогда.