Кощеево седло полностью

Володарь перевёл взгляд на стоящего на лыжах охотника. Тот устало прислонился спиной к берёзе и жевал кусок хлеба с ломтиками розового, с мясными прожилками сала.

– Это зимовье? – нахолодавшие на морозе губы едва шевелились.

– Это, воевода, не сомневайся, – охотно подтвердил тот, продолжая жевать и рукавицей сметая с бороды крошки. Володарь усмехнулся нехитрой и простодушной лести проводника (ещё боярином бы назвал или князем!). – Тут я их и видел. Да вон смотри, над загатой пар столбом, это кони там у них.

– Ну тогда – двинем! – усмехнулся Володарь, обнажая меч.

И – двинули!

Вырвались из-под нависших еловых ветвей, отряхивая с них пласты снега, рассыпались полумесяцем и вскачь пошли к зимовью. Хотели – вскачь. Но уставшие за день скачки кони шли вялой рысью, и вскачь не получилось.

У самой двери сколоченной из кривоватого толстого горбыля голый до пояса (невзирая на вечерний мороз!) вой колол дрова у самого крыльца, играя наросшими на костях бугристыми мышцами и чупруном на бритой голове. Тупица в его руках легко взлетала и падала, разбрызгивая в стороны ровные чурки без единой щепки. Он настолько увлёкся своим делом, что ничего не видел вокруг, но когда киянам до зимовья оставалось всего с полдесятка сажен, из загаты раздалось звонкое заливистое ржание – полоцкие кони почуяли пришлецов. Жеребец Володаря мгновенно и так же звонко ответил, и дровокол оборотился, роняя тупицу в снег. Увидел оружных воев и вмиг всё понял. И, уже подхватывая прислонённый к крыльцу меч, рявкнул во всё горло:

– К мечу, Вакул!

Кияне ринулись к нему, но полочанин ждать не стал – сам прыгнул навстречь, и двое княжьих воев покатились по снегу, пятная её кровью.

Володарь налетел, шибанул конской грудью, сбивая здоровяка с ног (а как его иначе свалишь-то?), и ударил копьём в грудь. Кровь хлынула горлом, хрип и бульканье.

Отлетела дверь зимовья, на пороге возник второй, тоже не из последних бойцов видно – уже в узорном чернёном шеломе и стёганом доспехе, и меч в руке бесскверный, доброй выделки. Но мечом побиться ему не дали – уже летело, свистя, свирепое железо. Первую сулицу полочанин отбил мечом, зато вторая угодила под рёбра. У него подкосились ноги, он выронил меч, пал на колени, недоумённо косясь на кровь, толчками текущую из раны. В печень, надо же…

Кончилась подстава полоцкая. Не сбежит теперь Чародей.

1

Конь принюхивался к подтаявшему снегу, настороженно фыркал, и кожа на шее и крупе его то и дело крупно дрожала. Несмеян не знал, как звал этого коня его хозяин, неведомый ему черниговский вой или гридень, сам же Несмеян не озаботился дать коню назвище – так и звал его то «лошадкой», то «коняшкой». К чему? Может быть, завтра его подстрелят или придётся на двух ногах через чащобу удирать от киян.

– Не нравится? – спросил Несмеян, когда конь остановился на опушке. – Правильно. И мне – тоже не нравится.

Нравиться на лесной поляне и впрямь было нечему – грязновато-зернистый весенний снег был изрыт конскими копытами, словно по поляне пронеслось целое конное войско. Можно было бы подумать, что тут побывали степняки. Вот только степняки не ходят в набеги весной, пока снег не сошёл. И далековато от степной межи древлянская земля, не ходят степняки так далеко. Да и кому там сейчас, в Диком Поле в набеги-то на Русь ходить? Торков уж восемь лет как нет, слышно вместо них иные степняки прикочевали, половцы, так те пока что в степи своей сидят, не выныкивая. К тому же ясно было видно по следам, что кони были кованы. Стало быть, свои, русичи, побывали. Кияне альбо черниговцы.

Несмеян сглотнул. Покосился на своего (да, пожалуй, теперь уже и своего!) коня – тот стоял, понуро свесив голову. Устал. Немало вёрст проскакал на нём Несмеян от Чернигова до Деревляни, как и не загнал ещё.

Гридень коротко вздохнул, соскользнул с седла в снег (хрустнув, тот грузно просел под сапогами), набросил поводья на корявую ветку голой ещё берёзы, выдернул из ножен меч и осторожно двинулся по поляне к притихшему зимовью, в любое мгновение готовый прыгнуть в сторону и повалиться в снег, если свистнет стрела.

Но стрелы не было.

Несмеян дошёл до самого зимовья и вздохнув, убрал меч в ножны. Походка его из цепкой и напряжённой враз стала расслабленной и усталой.

Ни к чему было напрягаться и настораживаться, некому было стрелять в него из зимовья. Ни к чему было и загонять коня (хвала богам, не загнал – как-то лихорадочно-равнодушно подумалось вновь), спешить ему было некуда.

Кияне успели раньше.

Или – не кияне?