Кощеево седло полностью

– Не знаю, – чупрун Вакула качнулся из стороны в сторону. – Про то не говорили.

Он помолчал несколько мгновений, всё так же глядя в сторону, потом опять поднял глаза – пустые, белёсые, не серо-голубые, как обычно. Шевельнулись, нелепо кривясь, мёртвые губы:

– Схорони… хоть как-то. Не дозволь зверю тела тратить.

Схороню, – хотел сказать в ответ Несмеян, но опять не смог вымолвить ни слова. А потом вдруг навалилась темнота, расплылся перед глазами и очаг, и Вакул. Тело пронзил прокравшийся под мятель и рядно холод, гридень вздрогнул, просыпаясь, и оторопело уставился в грубо ошкуренные брёвна стены с торчащими из пазов закопчёнными клочьями мха.

Он опять лежал на правом боку, и, судя по тому, как болел затёкший бок, на нём же проспал и всю ночь. Болела голова, болели затёкшие ноги, которые он ночью поджал, спасаясь от холода – за ночь зимовье выстыло, и утренний весенний морозец легко прошёл в щелястую, неплотно притворённую дверь.

Приснилось, понял он с облегчением. Перевернулся на другой бок, потягиваясь, и замер.

Поперёк обрубка дерева, на котором ночью сидел Вакул, лежала суковатая кривая ветка – этой веткой ночной гость мешал угли в очаге (сейчас они совсем погасли и подёрнулись серым пеплом). Несмеян точно помнил, что вчера поставил её в угол, за очагом.

Гридень рывком сел, ошалело глядя на ветку, потом молча поднялся.

Собирался быстро – ждать было нечего. На ходу грыз сухари, отламывая по кусочку и бросая в рот.

Жерёх в стае на его появление отозвался жизнерадостным ржанием. На истоптанном окровавленном снегу за ночь появилось несколько волчьих следов. Натерпелся страху, должно быть, коняшка, – подумал Несмеян полуравнодушно, проходя мимо стаи с ведром в руке. Прежде чем куда-то ехать, коня следовало напоить и хоть немножко покормить. А он, дубина сонная, даже не слышал ночью, чтобы конь ржал или бился.

Услышишь тут, как же…

Жерёх опустошил два ведра родниковой воды, Несмеян натянул ему на морду кое-как починенную торбу с остатками собранного вчера овса.

Волчьи следы были и за зимовьем, и около обледенелого сугроба, под которым лежали тела Ждана и Вакула. Волки (или волк?!) пока что не тронули, не пытались рыть, но они сделают это уже скоро, – понял Несмеян, разглядывая следы.

Надо было сделать хоть что-то.

Что?

Копать могилу, долбить промёрзлую землю (чем долбить? чем копать?), потом схоронить друзей в яме, словно побродяжек нищих альбо отметников рода, без даров, без сруба с кровлей, без жертвы какой-никакой?

Сжечь – так опять же, дров не наберёшься. И топора с собой нет, а деревья рубить ножом альбо мечом – нет уж! Только добрый оцел портить. Не на то коваль в своё время трудился над мечом Несмеяновым, не на то он отдал за тот меч бремя золота, на которое можно было бы купить с десяток коров! Не жаль добра ради посмертия друзей, да только ведь без смысла – и меч поломаешь, и дерева не срубишь.

С собой везти – если бы он ехал в Полоцк, можно было бы и так поступить, но ведь он сейчас должен ехать в Киев – это Несмеян понял ещё ночью в разговоре с Вакулом. Надо было проверить, кто там мог уцелеть после погрома.

Ясно было одно – оставлять их в том сугробе нельзя.

Несмеян подступил к сугробу, вынул нож и принялся долбить заледенелую корку наста.

Оба и впрямь были под сугробом.

Заиндевелые лица с намёрзшими кусочками льда и снега, закрытые глаза, бледная с синевой кожа. В запутанные русые чупруны набился снег, на разорванную оружием и окровавленную одежду Вакула не польстился никто из киян, а вот Ждан был гол до пояса – должно быть, так и застали. Оружия, вестимо, не было, не было и сапог на ногах – первое, что стаскивают с убитого ворога – это сапоги, не траченные оцелом, не испачканные кровью.

И в этот миг он понял, что надо делать.

2

Лёд на Десне стал синим и каким-то пузырчатым. С юга тянуло ощутимым теплом – зима заканчивалась. Кони ступали на лёд бережно, сторожко нюхали повлажнелый снег.

Борис Всеславич остановил коня на пологом берегу, выпрямился в седле и повёл головой, словно ему был тесен ворот свиты. Оборотился.

Черниговские вои недвижно замерли на пригорке, словно греческие статуи, про которые когда-то рассказывал ему в Полоцке протопоп Анфимий, который учил княжьих сыновей грамоте. Борис чуть прикусил губу. Казалось бы, вот она – воля, только стегни коня плетью, и – рви, рви, рви вскачь вдоль русла Десны, по широченному ледяному простору, ветру навстречь. Никто не догонит!

Догонят.

Тяжело ёкая конской селезёнкой, подъехал вплоть старший брат, глянул понимающе, покачал головой:

– Не выйдет.

Да Борис и сам понимал, что не выйдет – черниговцы и местность знают лучше, и кони у них наверняка порезвее. Догонят враз.

После того как три дня тому Святослав вдруг приказал сменить и усилить сторожу около покоев полоцких княжичей и не выпустил их на охоту, стало понятно – всё рухнуло.