Кощеево седло полностью

Есть не хотелось, и гридень просто силой заставлял себя глотать несолёную жидкую кашу. Впору пришлось то, что у него соли с собой нет, каша поминальная получилась. Несолёная пища – это пища мёртвых. Потому и кутья на поминках всегда без соли. Хоть такую страву по товарищам справлю, – подумал Несмеян вскользь, и в глазах внезапно защипало.

Не первый снег пал на голову Несмеяна, и не в первом бою побывал. И друзей терять доводилось, и хоронить и бросать без погребения (не всегда у воя есть возможность вытащить с собой убитого товарища да похоронить его с честью). А вот поди ж ты – сочилась из глаз стыдная бабья вода, кривил губы гридень на четвёртом десятке, и текли крупные слёзы по щекам, теряясь в рыжих изрядной с проседью усах.

Прикончив, наконец, кашу и справившись со слезами, Несмеян опять плеснул в котелок воды, подогрел на углях и сполоснул от остатков еды. Подвесил на вбитом в стену деревянном гвозде – котелку следовало остаться здесь, в зимовье. Он, Несмеян, тут не первый путник и не последний тоже. Дождался, пока в очаге опадут огоньки над огненно рдеющими углями (горячие камни пока что грели, тепла должно было хватить до утра), заволочил дымник и улёгся на рядно, закутавшись в изрядно испачканный уже мятель. Собирались с княжичами на охоту, которая должна была стать побегом, но тут что-то случилось, и князь Святослав всё узнал.

Продал кто-то, – внезапно пришла ясная мысль.

Кто?

Но тут мысли уставшего за сутки бегства Несмеяна стали путаться, прыгать, словно всполошённые блохи, и он заснул, свернувшись в клубок у огнища посреди зимовья.

Проснулся он от странного ощущения – словно кто-то на него смотрит. Удивился – засыпал вроде на правом боку, лицом к стене, а очнулся на левом, лицом к очагу. В избушке было странно светло, словно лето на дворе и вечерние сумерки. Там, на севере, в Плескове, Новгороде альбо в Ладоге, где и ночью светло как днём.

Гридень попробовал шевельнуться, но всё тело словно сковало странное оцепенение, не смог пошевелить и пальцем, не то, что рукой или ногой. И тут он заметил главное, то, что должен был заметить сразу же, как только открыл глаза.

У камелька сидел человек.

Сидел на брошенном на земляной пол корявом обрубке дерева (должно быть, строитель зимовья нарочно оставил его около камелька, вместо скамейки, чтобы на нём посидеть-погреться), шевелил кривой суковатой веткой в угасающих углях. Серая суконная свита доставала полами до пола, чупрун на бритой голове (незнакомец был воем или гриднем), свисающий на лицо, чуть подрагивал.

Что-то было в нём неправильное. Что-то странное…

Несмеян не успел додумать – незнакомец поднял голову, чупрун соскользнул с лица в сторону, и гридень узнал его.

Вакул!

Пасынок!

Так… его ж убили! Он же за зимовьем под снегом лежит!

Несмеян, холодея, почувствовал, как шевельнулись волосы на голове. Теперь он ясно видел, что именно не так с сидящим у очага человеком – и тело его было каким-то полупрозрачным, и тени от него на стене не было (а должна быть, огромная тень во всю стену должна быть!), и две чёрно-багровые раны на груди – такие бывают от стрел и сулиц. А говорят, мертвецы огня боятся, – мелькнула суматошно и тут же погасла глупая мысль.

А может, я сплю? – подумал он тут же вслед за этим.

– Спишь, спишь, – насмешливо согласился сидящий у очага. Голос его и впрямь был похож на голос Вакула, каким его хорошо помнил Несмеян – насмешливый и спокойный, иногда просто-таки ехидный. Только прибавилось в нём что-то… скрипучее. – Конечно, спишь. А я – за стеной, в снегу валяюсь.

Он пришёл не просто так, – понял Несмеян. – Сказать что-то хочет. Что?

Но странная неподвижность не давала пошевелить не только пальцем – языком. Он не смог вымолвить ни слова.

Впрочем, мёртвый, кажется, понимал его и без слов.

– Да, я не просто так пришёл, – согласился он, вновь шевельнув веткой в углях. Тусклый свет упал на его лицо,, не отбросив ни единого блика ни на щеках, ни на бритой голове. – Сказать надо…

Это были кияне? – хотел спросить Несмеян, но опять промолчал, хотя слова так и рвались из груди. – Ну да наверное, кияне, глупо спрашивать о том, что очевидно.

– Кияне, кияне, – согласился Вакул. – Не варяги же. Лично старшой Коснячков, Володарь, был со своими людьми.

Володарь, – отметил себе Несмеян.

– Я их разговор немножко слышал, – продолжал Вакул, глядя куда-то в сторону. – Слышал, да… когда ещё был… – он на мгновение замолк, словно не мог выговорить слово. – В Киеве наших тоже побили почти всех, и Всеслава Брячиславича в поруб посадили…

Вон оно как! – плеснулась мысль Несмеяна. – Стало быть, ехать мне надо не куда-нибудь, а в Киев.

И снова подумалось – продал кто-то.

– Продал кто-то, – повторил за ним Вакул. – Нас-то они с охотником сыскали, тот увидел… расслабились мы. И Ждан, и я – и на охоту ходили… наследили… да и дым… вот и выследили нас. А вот в Киеве – там и впрямь продал нас кто-то…

Кто же? – подумал Несмеян. Он уже начал привыкать к этому молчаливому разговору.