Через минуту голова сотника, отвечавшего за охрану, валялась на земле. Ох, не любили татары плавать по рекам! Но волю ханскую пришлось выполнять. Человек двадцать с собаками на двух лодках решили переплыть на другой берег. Между тем Кистень, голодный, оборванный и обессиленный, со страшной головной болью упрямо шёл, прихрамывая, против течения, в надежде сбить со следа собак и встретить хоть какое-либо торговое судно. Больше помощи ждать было неоткуда. Он знал, что будет погоня, и старался как можно дальше убраться, но идти по хрящу[60] было чрезвычайно тяжело.
Как назло, в этот летний день было вёдро, и свора свирепых псов упрямо шла по его следу, слизывая на ходу кровь, сочившуюся из раненой головы и падавшую на песок. Силы Кистеня были на исходе, его лихорадило, всё тело саднило, вдобавок открылась затянувшаяся рана ноги, но сабли он не бросал...
Беглецу хватило сил отбиться от своры собак, но его уже окружили свирепые татары. Удальца мутило, он шатался, но намеревался дорого продать жизнь. Однако уклониться от аркана не смог. Внезапно потеряв равновесие, Кистень упал. Он ждал неминуемой развязки. И вдруг татары начали валиться один за другим! Раздался знакомый разбойничий свист. Новые стрелы взвились в воздух. Человек десять упали на землю, остальные бросились наутёк, но другая часть разбойников уже преградила им дорогу. Татары развязали пояса, а это значило, что они сдавались на милость победителю. Уже давно разбойники выжидали благоприятного момента, но всё как-то не решались напасть, а тут уже ждать было некогда.
— А лик-то его знакомый, — сказал один из разбойников.
— Да ведь это тот самый калика, который хотел с нас порты снять, — с изумлением сказал второй, — вот так встреча! Что же ты, Кистенёк, сейчас-то оплошал?
— Постой, видишь, человек не в себе, с досадой заметил атаман. — А ну давай его в лодку!
— А татар?
— Продадим. Ты что, хороший бакшиш за них будет!..
— Ну что, родимой, очухался? — полусочувственно-полунасмешливо спросил атаман. — Поди, сутки как спишь. А молодец ты! Оружия не отдаёшь: еле пальцы твои от цевья рукоятки оторвали.
— Где моя одежда? — спросил Кистень.
— А чтобы тебя лечить сподручно было, сняли всё, — ответил знахарь. — Вон сколько кровищи-то из тебя вышло!
— А ты думал, что мы тебе за лес отомстить хотим? — захохотал как жеребец атаман. За ним заржали и остальные разбойники. — Вон твоя гуня, рядом с тобой лежит, лычагой[61] к брусу привязана.
Кистень слабо улыбнулся. Через день, всё ещё больной, но уже значительно окрепший, он рассказал о беде, приключившейся с ушкуйниками, и о своём бегстве.
— Да-а-а, — протянул Дубина после долгого раздумья, — какие богатыри были, вечная им память!
Все замолчали. Молчание затянулось: удальцов было жалко.
— Ну а ты куда же? Давай приставай к нашей ватаге, нам такие сорвиголовы нужны, будешь моим податаманьем, — предложил Дубина.
— Спасибо, ребята, но я — к князю Димитрию. Большое дело затевает он на Руси, освободить нас хочет от окаянных агарян.
— Большое дело, говоришь? — молвил атаман и задумался. После длительного молчания он обратился к своим ватажникам: — Эх, сердце моё на Волхове, душа — на Великой![62] Вот что: пограбили мы хорошо, всласть погуляли, нагрешили. У каждого грехов на десять человек хватит, а о душе и не подумали! И сейчас есть возможность замолить грехи, да не в монастыре, а как удалому. Всегда ведь на Руси убиенных воинов баловали раем. Так давайте же прольём кровушку свою не в тёмном разбое и не в татьбе, а как честные воины на ратном поле, как наши браты-ушкуйники!
И долго ещё он говорил об их подвигах...
Разбойники смотрели на атамана раскрыв рты — никогда ничего подобного они не слышали. Потом, когда Дубина закончил, все закричали наперебой:
— А, где наша не пропадала — пойдём вместе! Удалой — он везде удалой, хоть в тёмном лесу, хоть у князя в войске!..
— Большое дело вы сделали, исполать тебе, детинушка, — молвил Московский князь, выслушав рассказ Кистеня. — Не забудет Русь ваш подвиг, жаль, что погибли твои друзья. Жаль мне Прокопия и Смольянина, очень жалко! Булгары, я чаю, долго будут помнить урок и не будут держать руку безбожного Мамая. А ты, — обратился он к Кистеню, — собирай самых отпетых по всей Руси и готовь их для великих дел!
