...Кистень очнулся от страшной головной боли.
— Вот тот урус, который покрошил много наших, — сказал сотник хану Саличею, скрежеща зубами от ненависти и злобно глядя на русского витязя.
— Сейчас уже поздно, а завтра подрежьте ему поджилки да и бросьте в камыши на съеденье комарам — пусть отведают русской крови, а мы все посмотрим, как мучится эта прославленная собака, — сказал Саличей.
Даже громаднейшие ценности, отобранные у разбойников, его не удовлетворили. Сожжённые селения, гибель третьей части двадцатипятитысячного войска сильно опечалили хана, опечалило и то, что погибли многие лучшие багатуры, те самые, которые рвались силой и ловкостью помериться с русскими богатырями. Но и из новгородских удальцов почти никто не остался в живых.
Сотник дал команду, и татары стали вязать бесчувственного Кистеня. И в этот миг он очнулся. Несмотря на страшную боль в голове, громаднейшим усилием воли Александр заставил себя не стонать и не показывать вида, что пришёл в себя. Ушкуйник всё понял, мысли почему-то работали достаточно чётко: он вспомнил свои скоморошьи фокусы. «Нужно напрячь тело», — подумал он, и его руки и ноги за счёт напряжённых мышц увеличились в объёме. Татары этого не заметили: все их мысли были о сказочной добыче, которую уже делили в войске Саличея.
Связанного Кистеня татары приковали к здоровенному бревну. Ему удалось обмануть своих мучителей, и уже в сумерки, полностью расслабив мышцы, он легко снял с себя верёвку из верблюжьей шерсти и отломил часть застёжки на кафтане. Один из караульщиков, заподозрив неладное, что-то крикнул своим и подошёл к Кистеню, но резкий и точный удар застёжкой в шею, в сонную артерию, мгновенно убил его. Два караульщика бросились на помощь. Но, не знакомые с правилами русского боя, они подошли слишком близко к противнику. Прыжок — удар двумя ногами — и оба татарина (никого не обидел Кистень) со сломанными шейными позвонками и с болтающимися на спине головами без звука рухнули на землю.
«А теперь — к Волге. Может, безбожный Саличей оставил хоть одну лодку?..» Но хан и не думал сжигать ушкуи, он даже поставил туда стражу. С двумя татарскими саблями пробравшись близко к реке, Кистень увидел костёр, около которого сидели пять человек и пили кумыс. «Небось, радуются, басурмане, что перебили наших! Ну да вас, поди, раз в пятнадцать больше было. Только вам сейчас будет не до кумыса!» — зло подумал он и бесшумно скользнул к страже. Караульщики не поняли, что произошло. Их глаза, привыкшие к огню, не различили Кистеня, вынырнувшего из мрака, как шайтан из преисподней. А когда последний татарин понял, что случилось, четыре головы, в том числе и голова его начальника-десятника, валялись на земле. Он успел выхватить саблю. Однако это было его последнее движение: сабля Александра ещё раз свистнула в воздухе и разрубила басурмана до пояса.
«Эх, надо бы им все лодки продырявить, — с досадой подумал Кистень, отвязывая ушкуй, — жалко, некогда». Он, с трудом управляя большим веслом, решил пересечь Волгу, а уж там — как-нибудь, авось местная татарва примет за своего. Между тем через час после его бегства была поднята тревога и доложено Саличею, что дерзкий русский бежал. Хан, вне себя от ярости, закричал:
— Догнать, подлые собаки, не могли укараулить раненого уруса!
