Однако не все жители Сарая, а среди них было немало воинов, отдали своё богатство и сабли. Заметив малочисленность ушкуйников, они сообщили об этом хаджитар-ханьскому хану Саличею.
Это был умный, хитрый и коварный полководец, несколько раз нападавший на пограничную Русь. Он стал спешно собирать войско, так как знал, с какими бойцами ему придётся драться. Разосланные в улусы бирючи созывали багатуров, обещая им большое жалованье и долю от награбленного. Хан приказал переодетым воинам следить за ушкуйниками.
Узнав, что далеко не все татары выполнили приказ, Прокопий круто изменил своё обещание не разрушать город. Вскоре Сарай запылал.
Новгородские удальцы в походе к Хаджи-Тархани разоряли все селения, нередко сжигая непокорные.
— Да, долго нехристи будут помнить нас! — с удовольствием говорил Прокопий, наблюдая, как горят татарские войлочные палатки и разваливаются глиняные домишки. — Но надо выбираться отсюда: не хочу терять своих ребят. Тут, говорят, идёт с двадцатью пятью тысячами сам хан Саличей.
— Уважает, собака! — сказал Смольянин. — Знает ведь, что перебьём с меньшим войском.
К сожалению, руководство ушкуйников не позаботилось о хорошей разведке, иначе бы смогло разгадать хитрость Саличея, который, находясь в трёх фарсахах (около двадцати километров) от Хаджи-Тархани, разделил своё войско на две неравные части. Первая, состоявшая из двух тысяч, вела себя разнузданно и громко, но держалась на приличном расстоянии от ушкуйников. Складывалось впечатление, что именно здесь основные силы хана. Другая за много километров обошла лагерь ушкуйников и, перебив немногочисленную охрану на лодках, устроила засаду. Проводниками служили местные жители, прекрасно знавшие условия рельефа местности, а также хорошо осведомлённые о количестве новгородцев и их вооружении.
Удальцы без всякой предосторожности (что было очень редко и не в их стиле) весело возвращались к своей поилице и кормилице матушке-Волге. Они не гнали впереди даже полон, потому что добыча и без того была колоссальной. В отличие от татар, которые всегда наказывали непокорных, тех, кто сопротивлялся им, новгородцы не стали убивать жителей.
Вдруг тучи стрел неожиданно взметнулись из-за холма. Многие ушкуйники попадали.
— К реке, к лодкам! — раздался страшный клич атамана Прокопия. Но было поздно. Бесчисленная татарская конница обрушилась с флангов и с тыла на удальцов. Это была ловушка. Татары хотели перерезать путь отступления к реке сильно поредевшему отряду. «Эх, матушка-Волга, вот близко ты, а больше тебя не узрю», — подумал Смольянин, сражённый татарской стрелой.
Удар был настолько внезапен, что ушкуйники смешались, но за здорово живёшь свою жизнь продавать не хотели. Заняв круговую оборону и отбив наскок, они лихорадочно заряжали свои арматы. Саличей послал толмача, который, высоко подняв ханский бунчук, кричал: Бросьте оружие, и великий хан дарует вам жизнь!
Раненный в руку Прокопий крикнул:
— Не поддавайтесь татарам, братия. Обманет татарва! — И, обратившись к толмачу, добавил: — Эй ты, хайлище, передай свому богомерзкому хану, чтобы он подавился козьим говном и блевучим вонючим кумысом!
Это было страшным оскорблением: кумыс у татаро-монголов считался священным напитком, и даже отказаться от него считалось святотатством, а тут... Толмач заспешил к хану, но тому и без надобности был этот ответ. Он догадался.
— Лучники — вперёд! — приказал он. — Перебейте русов!
Попав в такое же положение, как спартанский царь Леонид при Фермопилах, ушкуйники, однако ж, не захотели быть расстрелянными. Прокопий, разобравшись, где хан, решился на отчаянную попытку прорваться и, возможно, убить Саличея.
