Постепенно Валерий всё больше срастался с Раминой, всё подробнее погружался в детали её прошлого и настоящего, не анализируя того, любит ли он её или просто привязался из-за собственного вселенского одиночества. Она рассказывала ему о том, как после смерти матери она осталась одна в целом огромном имении, а была в то время подростком. Тут же налетели неожиданные родственники. Старшая сестра Ола со своим жутким мужем, ещё какая-то двоюродная сестра, – бывшая бродячая акробатка, рождённая в неведомом изгнании, когда сестра матери Рамины умчалась из дома за безумной любовью, на зов со стороны такого же бестолкового бродяги. Её дочь, – добрая, весёлая, но вульгарная и жадная на всё, что можно утащить и присвоить себе – также приняла участие в грабеже сиротского добра. Да и братья не остались в стороне. Девочку поселили жить с уникальной долгожительницей няней в одном из отдалённых домиков в усадьбе и забыли о них. Они жили впроголодь, очень бедно, пока Рамина не подросла, и тогда няня открыла ей тайну материнского клада, оставленного специально до взросления младшей дочери и доверенного для сохранности честнейшей старой женщине. Няню звали Финэля. Сама она была бездетна и абсолютно одинока, что, возможно, и послужило причиной её редчайшей преданности сироте. Так что их отношения были отношениями родных людей, а в семье, как известно, далеко не всегда внуки почитают и безропотно слушают стариков, даже любя их. Рамина любила свою Финэлю. Финэля любила свою Рамину. Впоследствии муж старшей сестры Олы, пройдоха – главарь какой-то тёмной секты, носящий имя Сэт-Мон, отлично вписался в систему нового управления страной после социального катаклизма, влез на заоблачные высоты власти, но зато сумел оставить за Раминой один из маленьких домиков в бывшем поместье – бывший павильон для аристократического отдыха. В котором Рамина давно уже жила, не имея ничего другого. С тех пор само упоминание о родственниках зажигало её глаза холодной злостью, не прощаемой обидой. Если бы не Финэля, то уж точно она не могла бы в настоящее время жить, как ей того хотелось, и уж точно не смогла бы отдать такие красивые платья нищей сестре милого Ва-Лери. Так она называла Валерия, разрывая его имя на две половины.
Он осмелел настолько, что привёл к Рамине и Ландыш знакомиться, объявив её своей сестрой. Рамина долго изучала Ландыш, обряженную в то самое платье, что щедро и отдала Валерию.
– Какое странное у тебя имя, Лана, – сказала Рамина, обращаясь к Ландыш. – Нежное по своему звучанию, но непонятно что и означающее. Бессмысленное какое-то. У вас с Валерием родители живы?
– Да, – дружно ответили они.
– Что же они настолько бедны или черствы, что не желают дать своей дочери красивых нарядов? Все знают, как важно это для девушки, ищущей своего избранника на будущее.
– Мне не нужен никакой избранник на будущее, – ответила Ландыш, судорожно хватаясь за мочку уха и боясь потерять свой универсальный переводчик, ввинченный туда. Пёстрый платок, каким она обмотала свою голову, чтобы скрыть короткие волосы, сдвинулся в сторону, и внимательная Рамина вгляделась в её тонкое ушко, где и заметила на мочке горошину телесного цвета.
– Так у тебя к тому же и бородавка на ухе! – воскликнула она. – Это пустяк, поверь мне. Не смущайся, – утешила она Ландыш, но тут же спохватилась, – У Ва-Лери была точно такая же, но он её свёл. Научи её, Ва-Лери.
– Ты наблюдательная, – заметила Ландыш. – Что касается меня, я никогда не приглядываюсь к ушам посторонних людей. Если честно, я даже затруднилась бы сказать, какой формы уши у моих друзей и близких людей. Большие у них уши или маленькие, главное в человеке вовсе не уши.
– В человеке, может, и нет, а для женщины всякая мелочь важна. У меня была знакомая, так она страдала от того, что у неё один палец на ноге был кривой. Это мешало ей жить полноценной жизнью.
– Что же она его не выровняла? – спросила Ландыш.
– Как бы она смогла? – удивилась Рамина. – Разве пальцы мягкие как воск, чтобы их можно было выровнять?
Ландыш промолчала, поняв, что затронула не ту тему, на которую следовало бы распространяться.
– А почему у тебя такие короткие волосы на голове? Ты страдала от насекомых, что заводятся в волосах от грязи и нищеты?! – в непритворном страхе и отвращении Рамина отшатнулась от Ландыш.
– Да ты что! – возмутился Валерий. Надо было что-то сочинить на ходу, а он не мог.
– Я долго болела, – нашлась Ландыш, что было и не такой уж выдумкой. – Мне было проще отрезать волосы, чтобы было легче за ними ухаживать. Вот и всё.
