И тут, сквозь тихий треск статики в наушниках, раздался негромкий, но отчётливый щелчок. Звук был неестественным, механическим, совершенно чуждым безжизненной тишине разрушенной базы. Он повторился снова, на этот раз чуть громче, словно кто-то или что-то двигалось в глубине тёмных коридоров, за пределами досягаемости наших фонарей. Хотчкис замер, его рука мгновенно легла на рукоять плазменного пистолета. Я тоже остановился, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок. Этот звук не был похож на деформацию металла или падение обломков. В нём чувствовалась какая-то… организованность.
— Ты слышал? — прошептал Хотчкис, его голос дрожал от напряжения.
Я кивнул, не отрывая взгляда от зияющей черноты ближайшего коридора. Мы были не одни.
— Это точно не наши, — прошептал я в ответ, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
Если бы это были они, мы бы не только слышали их шаги… при такой близости рации бы точно добивали друг до друга. А в эфире, на все мои призывы к остальным группам выйти на связь, по-прежнему царила мёртвая тишина.
К концу первого часа напряжённого ожидания Ниамея позволила себе едва заметно расслабить сведённые от чрезмерной концентрации плечи. Прошедшее время не принесло дурных вестей, и это само по себе уже было маленькой победой. Расставленные Декстером перед высадкой группы ловчие маяки молчали, их датчики не фиксировали ничего, кроме безжизненных каменных глыб, беззвучно проносящихся в черноте космоса, да вездесущей пыли.
Никаких признаков Пожирателей.
И от поисковых групп, ушедших в недра разрушенной базы, тоже не поступало тревожных сигналов — лишь короткие, едва пробивающиеся сквозь толщу камня периодические помехи. Сенсоры «Церы», направленные на астероид с базой, также не регистрировали какой-либо значительной тектонической активности или новых обрушений, что дарило робкую надежду — по крайней мере, непосредственная опасность обвала людям внутри не угрожала.
Эта хрупкая стабильность, однако, не могла полностью стереть глубинную тревогу. Ниамея слишком хорошо знала, как быстро всё может измениться. Но пока появилась хоть какая-то передышка, она решила ею воспользоваться. Оставив Фло на мостике с предельно чёткими и многократно повторёнными инструкциями, она убедилась, что этот вечно дёрганый парень понял каждое её слово и запомнил порядок действий в экстренной ситуации.
— Пульт не трогать. Уровень угрозы на минимум не снижать. Если что сразу сообщай по внутренней связи. Стрелять только в самом крайнем случае, — чётко проговорила она, глядя ему в глаза.
Фло подтвердил коротким «понял» и занял место на вспомогательной консоли, через которую имел ограниченный доступ к боевым системам.
Только после этого она направилась в медотсек проведать Грона.
Проход по коридорам дал ей возможность хотя бы немного отключиться от тяжёлой картины происходящего.
Дремавший в своём кресле у входа в медотсек доктор Блюм смешно встрепенулся и подскочил, когда двери с тихим шипением разъехались в стороны, впуская её внутрь. Ниамея лишь едва заметно кивнула ему, проходя мимо к дальней стене, где в мерцающем голубоватом свете регенерационного геля покоилось тело десантника. Она понимала, что глупо было бы сейчас наседать на старика с вопросами о состоянии Грона. За неполные двое суток, прошедшие с момента его помещения в капсулу, никаких кардинальных изменений произойти не могло. Таймер на панели капсулы по-прежнему упрямо показывал лишь прочерки, означая, что процесс восстановления будет очень, очень долгим. Повреждения полученные от выстрела из бластера были слишком серьёзны.
И всё же, она приходила сюда каждый раз, когда удавалось выкроить хоть несколько свободных минут. Просто чтобы побыть рядом, молча наблюдая за едва заметным движением его грудной клетки сквозь прозрачные борта медицинской капсулы, за мерным пульсированием датчиков, отслеживающих его жизненные показатели. Это был её своеобразный ритуал, её способ сохранить связь с ним, не дать себе утонуть в пучине отчаяния и ответственности, что легла на её плечи.
Старик Блюм сначала пытался её отговаривать, ссылаясь на бессмысленность таких частых визитов. Но, видя её непреклонность, в итоге сдался и даже специально приставил один из свободных пластиковых стульев к капсуле Грона, немного сбоку. Он расположил его со стороны, противоположной от коек, занятых другими ранеными, которых в медотсеке после недавних событий тоже хватало.
Доктор Валентайн, конечно, заботился не столько о комфорте самой Ниамеи, сколько о душевном спокойствии и физическом здоровье его текущих пациентов. Ниамея, несмотря на всю глубину и нежность своих чувств к Грону, оставалась девушкой с весьма крутым нравом и обострённым чувством личного пространства.
