Его идея была одновременно гениальной и чудовищной: он желал использовать геном чужака, чтобы сделать людей более живучими. Штор мечтал создать обновленную расу, способную вынести суровые испытания межзвёздного перелёта, на который их обрекли. Он представлял их выносливыми, способными обходиться очень длительное время без пищи, а главное — способными впадать в подобие анабиоза, своего рода глубокого сна, на манер «родителя» генома. Он верил, что так они смогут пережить длительное путешествие сквозь пустоту, не имея припасов, необходимых для такого огромного количества людей. Его лаборатория на корабле, расположенная в изолированном отсеке, гудела от работы оборудования, наполненная запахом биоматериалов и дезинфектантов, а сам Штор, склонившись над голографическими схемами, отчаянно пытался заставить случиться почти невозможное.
Однако его эксперименты провалились. Несмотря на первоначальные, обнадёживающие успехи, когда первые испытуемые демонстрировали признаки повышенной регенерации и выносливости, даже затягивание мелких ран происходило на глазах, дальше всё пошло кувырком. Доктор Штор переключил запись на кадры с камер наблюдения за неудачнми имплантациями, и мы увидели сцены, наполненные чистым ужасом.
Люди, которых он пытался «усовершенствовать», корчились на столах, прикованные ремнями, но их тела изгибались с неестественной силой. Их тела искажались: кожа натягивалась до предела, мышцы вздувались и сокращались под ней, а кости ломались и перестраивались с отвратительным хрустом, который пронзал до глубины души даже через динамики. Эти жуткие звуки сопровождались стонами и криками, которые вскоре превращались в нечленораздельные хрипы, когда их гортани менялись, а лёгкие заполнялись каким-то слизистым секретом. Из открытых ртов вырывался влажный кашель, а по операционным столам растекались тёмные пятна.
Вскоре стало понятно, что геном, и в считавшихся успешными случаями, на самом деле не поддавался «дрессировке». Он был слишком чужд, слишком доминантен, чтобы его можно было контролировать. Уже вживлённый нескольким тысячам добровольцев, он внезапно «пробудился» в своей истинной, неконтролируемой форме, словно внутри них вдруг в один момент разом что-то щёлкнуло.
Люди начали меняться.
Сперва это были лишь вспышки неконтролируемой и ничем не спровоцированной агрессии. Казалось, обычный разговор мог обернуться вспышкой ярости, а взгляд — в нечто хищное и пугающее. Затем начались ужасающие физические метаморфозы. Кожа покрывалась роговыми наростами, становилась грубой и шершавой на ощупь. Конечности вытягивались, приобретая неестественные пропорции, а кости утолщались, меняя очертания тел. На лицах появлялись странные выступы, зубы вытягивались и заострялись, могли отрасти дополнительные конечности, часто менялись глаза, тускло мерцающие в полумраке.
Пусть и не так стремительно и тотально, как это было на планете, где заражение происходило почти мгновенно, но и на ковчеге геном неизменно ассимилировал и менял своего носителя. Кого-то больше, кого-то меньше. Одни полностью теряли человеческий облик, превращаясь в чудовищных, бесформенных созданий, двигающихся рывками и издающих лишь жуткие, гортанные звуки.
Другие были вполне похожи на себя прежних и даже сохраняли разум, но их глаза выдавали хищную, нечеловеческую сущность, а движения становились резкими и угловатыми, словно их суставы теперь работали иначе. Именно последние сбивались в организованные группы и постепенно покидали ковчег на кораблях и челноках, расположенных в его ангарах, словно предчувствуя, что происходит что-то необратимое и что ковчег обречён.
Доктор Симеон Штор, его безумие и отчаяние породили нечто гораздо более страшное, чем изначальная чужеродная жизнь. Его голос на записи стал хриплым, едва различимым, а взгляд потух, словно из него выкачали всю жизненную силу. Он с глубокой грустью и тоской говорил о том, что, будь у него немного больше времени, он бы всё смог исправить, найти противоядие, повернуть процесс вспять. В его словах чувствовалась искренняя, но запоздалая боль и сожаление о содеянном.
На заднем фоне, за спиной доктора, стальную гермостворку его лаборатории сокрушали мощные удары с той стороны. Каждый удар отдавался глухим, сотрясающим всё помещение грохотом, и на металле появлялись глубокие вмятины, похожие на отпечатки гигантских когтей. Металл деформировался с пугающим скрипом, который резал слух. Созданные им твари, его собственные детища, рвались внутрь. Их скрежет и чавканье проникали даже сквозь динамики, сливаясь в жуткую какофонию приближающегося и неминуемого конца, и казалось, что воздух наполнен влажным, липким ужасом.
