И пусть в идеальных условиях на это ушло бы часа три-четыре, в наших реалиях процесс затянулся почти на сутки. Поток был слабым — всего несколько сотен галлонов в минуту, этого едва хватало для медленного, мучительного наполнения баков, но альтернативы не существовало. Мы попеременно дежурили у оборудования, проверяли давление, даже трижды отправлялись снова наружу и перепроверяли герметичность каждого, даже самого незначительного, стыка.
В ангаре даже разговаривали вполголоса, словно боялись сглазить и тем самым разбудить ковчег, его дремлющие системы и жутких обитателей.
Сутки — это долго. Очень.
Каждый час тянулся, как вечность, и чем дальше, тем чаще мы ловили тревожные колебания показаний. Напряжение росло с каждым проседанием на графиках.
Лена первой заметила: давление в среднем сегменте трубопровода начало плавно, но упорно падать. Сначала на пару десятых единицы, потом — на целую.
— Есть утечка, — сказала она без эмоций, её взгляд оставался прикован к логгеру, где цифры ползли вниз. — Где-то в районе внешнего кольца.
Хотчкис, как всегда, был краток, словно обрубая все лишние слова. Его голос прозвучал резко:
— Я пойду.
— Уверен? — спросил я. Он был единственным кто за эти сутки так и не присел даже на минутку, чтобы хоть немного отдохнуть.
Мы переглянулись. Но он уже пристёгивал шлем, будто не услышал вопроса. Я увидел, как его губы сжались в тонкую линию.
— Я с тобой, — отозвалась Лена, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась стальная решимость. Она ушла за ним, проверяя крепление страховочного троса к поясу.
Связь работала с перебоями, трещала и шипела. Их голоса доносились до нас хрипло, обрывками слов, то пропадая, то вновь появляясь. Мы слышали, как они двигались вдоль трубопровода, проверяя каждый стык, каждый отвод, каждый висящий на растяжках кусок гибкой трубы.
Минут через пятнадцать Лена подала сигнал.
— Нашли. Давление сбрасывается через трещину на сочленении. Старый адаптер дал слабину. Хотчкис готовится к замене.
Мы ждали.
Время тянулось, как густая смола, каждый удар сердца отдавался в ушах. На мониторе показатели продолжали проседать, пока совсем не застопорились, внезапно обвалившись до критической отметки.
А потом на канале связи раздался визг. Короткий, полный чистой боли. Затем, сдавленный голос Лены, пропитанный шоком:
— Он… его ударило. Шланг…
Её слова тонули в статическом шуме. На мгновение связь оборвалась.
— Лена, повтори, что у вас произошло?
— … лопнул… ударил, как кнут… его швырнуло назад. Удар в шлем… прямо в лобовую панель. Я… он не дышит. Он не дышит! — её голос сорвался на крик, переходящий в истерику. — Хотчкис погиб!
Секунду никто не двигался.
Мы будто окаменели, пригвождённые к месту словами Лены. Потом я отвёл взгляд от дисплея и выдохнул, чувствуя, как будто мир чуть накренился, а воздух в лёгких стал вязким и тяжёлым.
— Лена, возвращайся, — произнёс Войтов глухо.
Она не ответила сразу. Только спустя полминуты, которая показалась вечностью, в канал пришло сухое, обрывочное сообщение:
— Принято.
Когда она вернулась, её скафандр был забрызган чем-то тёмным, а движения были резкими и нервными. Мы уже остановили насосы, понимая, что всё кончено. Уровень топлива остановился на отметке в девяносто шесть процентов от запланированного объёма пополнения.
Тем сильнее душила обида — Хотчкис погиб из-за настолько мизерного остатка топлива, который для нас уже практически ничего не решал.
Лена передала запись с нагрудной камеры скафа. Никто не стал спрашивать подробностей, никто не задавал лишних вопросов. Видео было красноречивее слов. Давление взлетело всего за секунду, шланг вздулся, как пузырь, и в следующую долю секунды произошёл разрыв. Удар реактивной струи пришёлся прямо в шлем Хотчкиса. Угол и сила оказались фатальны.
…
— Декстер, нам нужно поговорить, — Ниамея перехватила меня в коридоре «Церы». Её голос был тихим, но в нём слышалась какая-то новая, едва уловимая нотка беспокойства.
— Только не говори, что снова что-то случилось, — взмолился я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Последние дни были наполнены слишком большим количеством плохих новостей.
— Нет, у нас всё в норме, насколько это можно считать нормой, — она слабо улыбнулась, но улыбка не достигла её глаз. Они были напряжены, а взгляд то и дело скользил по коридору, словно она опасалась, что нас кто-то подслушивает. Было очевидно, что она чем-то сильно встревожена.
— Грон? — предположил я, ведь космодесантник был её главной заботой.
— Нет, он в порядке, ну то есть будет… в общем ты понял, что имею в виду, — она отмахнулась, почти нетерпеливо. — Нам просто нужно поговорить. Наедине.
— Хорошо, — кивнул я, усаживаясь на ближайший ящик с припасами.
— Не здесь. Лучше давай прогуляемся на ковчег, — её слова заставили меня удивлённо приподнять брови.
— Доктор Блюм сейчас будет занят перемещением Грона на корабль, — открыто намекнула она на предмет предстоящей беседы, словно прочитав мои мысли.
