И вот, спустя считанные часы после принятия этого решения, мы уже оказались за пределами относительно безопасных отсеков ковчега.
Переход снаружи оказался куда страшнее и сложнее, чем мы рассчитывали, глядя на идеально ровные линии голографической карты.
В реальности, разрушенные секции корпуса представляли собой гигантскую, изувеченную кишку из рваного металла, острых осколков, обугленных труб и висящих над бездной кабелей, которые раскачивались от малейших прикосновений. Каждый шаг по этим обломкам грозил стать последним — гравитация в этих секторах отсутствовала полностью, и любое неверное движение могло отправить нас в бесконечную пустоту. К тому же у некоторых из нас были выведены из строя стабилизаторы в скафандрах, что превращало даже самые простые движения в акробатические трюки.
Мы двигались медленно, как черепахи, ползущие по битому стеклу, привязанные друг к другу тонкими, но прочными тросами, чтобы не потеряться в этом хаосе. За плечами болтались бухты армированного шланга — нашего импровизированного топливного трубопровода.
Настоящую магистраль, конечно, никто проложить не успел — всё, что было, мы собирали по крупицам из старых, развороченных инженерных отсеков. Мы срезали с пережжённых труб остатки гибких соединений, стыкуя их адаптерами и обмотками из изолирующей ткани, чьи липкие края всё время цеплялись за перчатки. Руки постоянно мёрзли, даже сквозь термоперчатки.
Инструменты — топорики, сварочные резаки, термозажимы — перетаскивали вручную, каждый килограмм веса ощущался как тонна. Хотчкис дважды чуть не отморозил руку, пока удерживал металлическую гофру, выходившую из зоны, где температура падала до минус двухсот по Цельсию.
Войтов, наоборот, в какой-то момент рухнул на колени от перегрева, прямо в скафандре — внутри него скапливался пар, и он почти потерял сознание, его дыхание стало прерывистым, а из динамиков шлема доносился тяжёлый хрип. Я оттащил парня в тень от обшивки, где было чуть прохладнее, влил ампулу с восстановителем прямо в порт на шее, чувствуя, как его тело дрожит.
Их скафы не были рассчитаны на длительное пребывание и тяжёлую работу в открытом космосе. И это нас чертовски сильно тормозило. Приходилось делать множество вынужденных перерывов.
Зачастую мы прокладывали трубопровод на ощупь, и даже на слух, ориентируясь по еле слышному свисту воздуха, выходящего из микротрещин в поврежденных трубах, по наитию, потому что навигация в даже менее разрушенных секторах работала с перебоями, а сенсоры выдавали лишь помехи. О специальных креплениях не могло быть и речи — им неоткуда было взяться. Мы использовали всё, что попадалось под руку: фрагменты тросов, остатки кабельных стяжек, даже обрывки ткани с аварийных шлюзов, чтобы хоть как-то зафиксировать трубы на месте. Где-то шланги просто висели, как кишки, дрожащие от слабых вибраций корпуса корабля. Их стенки были ледяными на ощупь, покрытыми тонким слоем инея.
Иногда казалось, что мы делаем совершенно бессмысленную работу. Хотчкис тихо выругался, когда в третий раз наткнулся на пути на новую пробоину с полностью выдранной секцией, и нам пришлось отматывать магистраль обратно, искать новый обходной путь для прокладки. Мы спорили, теряли драгоценное время, ругались между собой от злости и усталости, но всё равно продолжали.
Каждый шаг вперёд казался шагом в никуда, но мы знали, что пути назад нет.
Вокруг царила полная, оглушительная тишина космоса, лишь изредка нарушаемая скрипом нашего снаряжения или шорохом движущегося скафандра. Только собственный дыхательный ритм, усиленный в шлемах и редкие команды, звучавшие в общем канале.
Ковчег молчал, погруженный в свою мёртвую дремоту. Пожиратели тоже. Но где-то глубоко внутри каждый из нас боялся: стоило случайно задеть лишний провод, по неосторожности включить энергию и активировать систему жизнеобеспечения — и они проснутся.
Эта мысль давила холодным прессом.
Последний стык мы соединили вручную, проверяя давление с замиранием сердца. Когда индикаторы наконец мигнули зелёным, никто не закричал и не рассмеялся от облегчения. Мы просто посмотрели друг на друга через забрызганные конденсатом забрала шлемов, как выжившие после кораблекрушения, увидевшие на горизонте спасительный берег.
…
Закачка началась почти без проблем. Гул насосов наполнил помещение ангара вместе с вибрацией, которая передавалась через пол в ботинки, а оттуда — прямо в кости, отдаваясь даже на уровне груди. На экранах побежали первые индикаторы давления внушающие робкую надежду. Графики подачи топлива колебались плавно, словно пульс выздоравливающего больного, медленно, но уверенно поднимаясь. Мы обменялись взглядами — кто-то устало кивнул, кто-то прикрыл глаза от облегчения, чувствуя, как с плеч спадает часть напряжения.
Импровизированная магистраль справлялась. Медленно, с ощутимым запаздыванием, с небольшими задержками на каждой стыковке, но топливо всё же текло. По шлангам слышалось тихое бульканье, свидетельствующее о движении драгоценной жидкости.
