Еще до похода того Павло чувствовал нечто значительное и судьбоносное в грядущих вскорости днях, потому и смирился внутренне с вольницей черной и голытьбой, прибившейся в войско, которые собрались не столько воевать, сколько грабить. Но и грабежи умирили бы вольницу только до поры, – и, если ты, предводитель толикого числа подобных непотребных людей, в чем-то обнажишь слабину, эти люди без зазрения совести разорвут тебя в клочья. И он знал, как рисковал…
И после, предложив козацкому Кругу, черной раде Запорожского стана сложить на радном майдане свою саблю и оправдаться от возводимых на него обвинений за дело под Пятком, где он возглавлял шесть сотен конных копейщиков, решивших исход затянувшейся на неделю битвы в пользу молодого Острожского, когда по попущению Божию и произволению Его погибло до трех тысяч мятежных козаков Косинского, Павло тоже знал, чем рисковал. Посол императора Рудольфа II Эрих Лясота, ведший переговоры с запорожцами об их участии в Угорской войне, в своих записках свидетельствовал следующее: посланцы Павла, пригнавшие в Запорожье огромный табун лошадей, передали низовым его лист, в коем он предлагал отрубить ему голову его же собственной саблей, ежели честное рыцарство низовое найдет его оправдания недостаточными. Однако он надеется, что козаки низовые удовлетворятся его объяснениями и признают их основательными и навсегда будут считать его своим другом и братом, ибо, что касается прошлого, то он состоял на службе у киевского воеводы еще раньше, чем запорожцы вступили в конфликт с Острожским; когда же возникшие между ними недоразумения окончились домовой войной, то уже собственная честь не позволила ему оставить воеводу, своего господина, которого хлеб он ел задолго пред тем и в службе которого состоял с давнего времени, почему и принужден был сражаться за его интересы против его врагов. А брат его Дамиан, как всем известно, священник и настоятель церкви в Остроге во имя святителя Николая, до сих пор духовник старого князя, и питает от хлебов княжеских их старую мать и сестру… Что же делать теперь?..
Но воистину, единый год равен здесь жизни, думал Павло, а тем более – два, – и свершилось чудо прощения, или забвения, морок и ненависть козаков за дело под Пятком рассеялись, – мертвых запорожцев было уже не воскресить из братской могилы, и следовало жить дальше, и никто не потребовал моей головы, никто не захотел отомстить мне за Острожскую домовую войну, или, может быть, за те два года никого из участников ее уже не осталось? И все выбиты были или от ран умерли за эти два года, в которые я изменялся, становился другим? Да, это скорее всего… И с тех пор я тоже старался забыть и не вспоминать, как стоял в копейных рядах молодого Острожского, изготовившись к смертному бою, а потом – колол и рубил, рубил и колол… Как врагов – запорожцев…
Снег под копытами пенился кровью тогда…
Мне кажется иногда, что это всеми забыто, и мною тоже – крепко забыто, потому что невозможно все это помнить и принимать в свою душу, ведь столько дыма вознеслось уже в небо над нами, и сонмы безвинно загубленных душ, озера крови пролились понапрасну, и не поминаемы мертвые, ибо некому их поминать по церквам, – и как, как запомнить тот злосчастный Пяток?.. Но знаю, – холодно, равнодушно чеканилось в нем, знаю, что заблуждаюсь и обманываю себя, ибо ступив шаг из тьмы безвестности в пятно света хроники, или истории, все мне будет припомнено, и не забудется мне, и не простится, даже когда я умру, какой бы ни была моя смерть… И все-таки – какими светлыми, почти что счастливыми были те воистину судьбоносные дни, когда после первого похода молдавского он примирился с запорожцами и был вскоре избран генеральным осавулом над влившейся в запорожское воинство своей волошской вольницей… Кошевым атаманом в тот год был Григорий Лобода – с ним вместе и продолжили они походы против татар…
Понемногу светало: подсинилась небесная тьма, отразившись в снежном просторе. Далеко позади остался гомон разгромленного и подожженного дворянского табора, и вокруг снова стыла морозная тишина. Перед ним темнела и дыбилась в небеса крепостная стена, и за ней досыпал захваченный, отобранный у старосты Струся город. Он войдет в дом, построенный старостой, отогреется у изразцовой печи ему не принадлежащим теплом, может быть, выпьет чарку вина из не ему принадлежащих запасов, ляжет в чужую постель… Все чужое… Жизнь его, словно и не его, но взятая взаймы, – как тут не помянуть святого апостола Павла с этим его