То же древнее, изначальное, дикое было в нем, когда по наказу его воздавалась достойная смерть крымчакам за наезды, – и в разоренном горящем ауле козаки отрывали от матерей татарчат, бросали меж досок на землю и прыгали что было мочи на верхнюю доску, давя… Из-под доски, на коей каблучился дюжий детина, слышался слабый костяной хруст, – у расплющенных трупов лиловые черви кишок вылезали меж ребер… Да, таков был их век – простой и жестокий, – и в нем надобно было выжить и выстоять, ибо не они выбирали его, но век – избирал их, призывая из вневременной бездны и тьмы, наделяя земною судьбой. Жил, стремясь сохранить нерушимые заповеди, преподанные мятущемуся человечеству в божественной Книге, – и что же?.. Ныне душа его отягчена не только сегодняшним, но и тем, что сотворил он в неправде вчера. И вот, пока скрипел по снегу к Брацлаву, вспомнил и вину свою давнюю пред Запорожьем, и особливо же пред покойным гетманом Кшиштофом-Федором, – вспомнил ту вологую и теплую зиму 1592 года, сырые ветра в открытом поле под Пятком, пористый снег, в который по брюхо проваливались кони тогдашних мятежников-запорожцев, – и он, нынешний предводитель козаков, тогда стоял противу них, на стороне владетельного князя Острожского, своего господина.
Целую неделю продолжалась та битва, о которой бы ему хотелось сегодня забыть, и ныне он малодушно старался подавить в себе эти тягостные и постыдные воспоминания, но память, как туго слежавшийся пергаментный свиток, разворачивала перед мысленным взором его: пористый снег той зимы, и наплывающие в движении серые, омертвелые отчаянием лица, – его рука легко сжимала тогда крыж сабли, перед взмахом, пред тем, как развалить ей крепкой своей полосой голову запорожца, чьего имени ему никогда не узнать… А если бы и узнал его имя? Что из того? Молился бы о нем в заупокойной молитве?.. И он пытался припомнить из этого недавнего, но по сути уже такого далекого прошлого, хотя бы тень ощущения неправедности своей или неправоты, но ничего, кажется, не было в нем, кроме всегдашнего задора, кроме щекочущего азарта, – как всегда, когда он играл в эти смертельные игры. Он лишал жизни братьев по плоти, по вере и по общей судьбе, – и это не было в ту пору чем-то диким и страшным, и он не усматривал в этом никакого противоречия, ибо, наверное, многого не понимал и не чувствовал, пребывая в духовной слепоте и видя лишь то, что лежало вблизи и не простиралось в завтрашний день.
И разве это было единожды?.. О, если бы случилась в судьбе его только та битва под Пятком… Как ему теперь – хотя бы перед самим собою – искупить эту провину?.. Но год, а тем более два, минувшие с той поры, равны целой жизни на этой земле, и ощущение мира, каковое пребывало в душе и сознании, изменилось, – словно отверзлись духовные очи, – и те, с кем стоял он под Пятком в войске молодого князя Януша Острожского, ныне пребывали в лучшем случае сторонними наблюдателями, или же супротивными. А другие, кого он рубил без пощады и гнал в домовой Острожской войне 1592 года, стали ныне сподвижниками. Да, такова реальность жизни под этими небесами и в этом вот времени. Но прежде – ему пришлось принести покаяние за Пяток, и не только церковное, но и войсковое – перед Великим Кругом на Хортице вкупе с огромным табуном из 1600 отборных лошадей, подаренных кошу в знак искупления вины перед Запорожьем, в знак своей дружбы и искреннего расположения. Это произошло после первого похода в Молдавию, когда он огнем и мечом прошел по тылам турецкого войска, помогая в Угорской войне австрийскому императору Рудольфу II. На это дело благословил его тогдашний патрон Павла старый князь Василий-Константин Острожский, а также – тайно, во избежание открытого противления – и коронный гетман Речи Посполитой Ян Замойский, с коим он письменно снесся, предложив ему действовать против крымских татар, которые должны были пройти через земли Короны для соединения в Уграх с несметным войском Амурата-султана.
С двумя тысячами собранной вольницы, среди которой было множество разношерстного темного люда: порой смертоубийц и насильников в прошлом своем, отпетых разбойников и сплошь беглецов от закона, баннитов[20], Павло задумал уже отложиться от старого князя, используя воинское приключение – татар, прошедших в июне через Покутье, как достойный предлог. Но татары благополучно обманули его драное тогдашнее войско, пройдя путями иными, но и вольница не осталась в накладе, добравшись до Требовля по татарским следам и безжалостно грабя земли волошские. Этот поход принес добычу ему в четыре тысячи лошадей, половину которых он отдал Запорожскому кошу по своей прошлой вине 1592 года.