И в этой странности, на которой уловил он себя, замерло его сердце: что с ним случилось? Что происходит? – ведь без особой нужды он никогда не вспоминал изжитое время, ставшее безвидной тьмой за плечами его, и не поминал никаким словом походы, а сколько он их совершил под разными гетманами, под разными войсковыми хоругвями, в разных полках и даже в тайных разбойничьих шайках-ватагах?.. Зачем ему память об этом?.. Разве что к старости кратко оповесть сыновьям, – но они ко времени немощи и бессилия его давно станут воинами и им хватит с лихвой своих приключений, побед и невзгод… Значит, внукам… Эко, куда нелегкая тебя занесла!.. Он даже усмехнулся, лежа с прикрытыми веками на пышном ложе старосты Струся, – какие там внуки!..
Он распознал сию предвестницу бури – что же теперь?.. Ведь не в его силах остановить время, и день, и грозу… Но усталому мозгу его не хотелось уже разворачивать этот памятный свиток, – и он, озаренный преломленными в цвете утренними лучами, уже спал посреди тягостных своих размышлений, и будто эхо звучало глубоко в теле его и в душе, обмирающей забытьем сна, нечто остаточное и недорастворенное, что ныне он, черный и страшный внутри, каковым знает себя, но в то и мало ведь верит, по промыслу и по попущению свыше, внешне одеян светом и наречен Церковью – сыном ее и защитником, – и все прощено будет ему,
Стоя на молитвенном правиле перед походным складнем-иконой, Павло вдруг ощутил, что место сие, исправленное по козацкому разумению, стало как бы опустошенным, изжитым, и во вспугнутой памяти больше не было ничего – ни прошлого, отдаленного временем, ни того, что произошло этой ночью. Высверкнуло дальним огнем, слабо, почти что неощутимо, что громили и пожгли табор шляхетский, и кого-то Саула застрелил там из семипядного самопала, – отблеск огня поглощен глубиной открытого неба. Следы пролитой крови затоптаны в месиве снега. Дым снесен тугим ветром и развеян бесследно. И он чист и спокоен…
– Доброе утро, гетмане!.. – сказал ему пришедший генеральный судья Петро Тимошенко. – Хорошо ли спалось после ратных трудов?..
Павло только рукою махнул:
– Это ли трудами наречь?..
Тимошенко вздохнул:
– Да, Павло, без настоящих трудов зреет бездельное нечто, люди не знают уже, чем заняться. Не ровен час – пойдут громить шинки жидовинов и заливаться дармовой чикилдухой, а ведь всегда, сколько помню и знаю, в походах смертью карался тот, кто прикладывался к орендарской красауле с вином.
– Да, брат, это так.
– Ныне же от толикого здесь пребывания, когда все уже совершили, что надо было нам совершить, нам нечем больше заняться…
– Стронемся скоро, Петро. Не торопи рассуждения…
– Нашли, гетмане, близ кузни старосту Струся… Хочешь ли с ним говорить еще?..
– Нет, – ответил Павло.
– Так зачем я столько трудился? – засмеялся судья.
– Да всем же было известно, что он здесь. Ну и что? Пусть бы и жил себе там, возле кузни…
– Да, – почесал затылок судья, – но дело сделано, и он обнаружен. И мы не можем его оставить на том же месте, как ни в чем не бывало. Он – администратор короля Сигизмунда, официал, как ни крути. И потому дело требует какого-то окончания, завершения… Может, повесить?..
– Зачем? – сказал Павло. – Выгони его просто из города вон, – и дело с концом. Пусть добирается до польских земель и доживает свой век, как герой…
– Как герой?.. – задумался Тимошенко. – В этом есть некий мной неуловимый до времени смысл… Но да пусть будет по-твоему… Хотя я бы повесил его…
– Петро, повесить официала королевского все едино, что расписаться в том, что мы подняли оружную руку на сам державный строй Речи Посполитой.
– А это разве не так?..
– Не так. Мы – не изменники сейму и королю. Мы восстали против того, что наши епископы втайне решили предать нас костелу и папе, – и они будут за это покараны. Король благословит нас другими епископами, нашего дворянского русского рода, и все возвратится к миру, которого мы и желаем…
Тимошенко только улыбнулся криво на это и сказал:
– Да, вот еще что, гетмане: крестник твой, здешний подпанок Хайло, униат чина Василия Великого, как сам себя нарек, жив остался под ратушей…
– Значит…
– Да, – кивнул судья. – Да, брат, и мы обещали…
– И что же он… как?..
– Лучше тебе не ведать о том… – и, помедлив, все же сказал: – Он перегрыз горло тому шляхтичу… И до утра откручивал ему голову, чтобы сделать приятное тем, кто пришел его миловать утром по праву…
Павло молчал. Да и что на это мог он сказать?..