Потому – пусть бредут голые шляхтичи по землям хорунжего Корнивицкого, синие, жалкие, обливающиеся соплями, опозоренные, но пока что живые. Пусть живут до своего срока. Потому что неведомо, что ждет нас завтра. Смущало Павла то, как мещане брацлавские, еще вчера бывшие столь законопослушными старосте Струсю, сегодня самозабвенно и безоглядно грабили табор шляхты, – и это было как сон. Войт, бурмистр, райцы, Роман Тикович-Тищенко тот же, возглавивший горожан и открывший войску городские ворота, – статечные, уважаемые в Брацлаве люди… Они всю жизнь знали тех, кого грабили ныне, жили бок о бок многие годы, неужели можно вот так просто отнять у дворян эти чаши, тарели и прочую дрянь, и неужели эта добыча останется им навсегда?.. Что происходит с людьми – в смуте, в мятеже, – когда на время отменяются простые общественные законы?.. Люди будто бы сходят с ума…
Да, они были законопослушны, – думал Павло, – соблюдали по мере своей заповеди жизни во Христе, оказывали почет городскому главе, гетманам Короны и самому королю, тяжко и надсадно работали, достигая земного благополучия и земного устроения для себя и для близких своих, – и вот возникшая смута и начавшаяся в смуте война преобразили на краткое время их внутреннее устроение, и тяжко добытые, выпестованные добродетели по соблюдению заповедей осыпались пожухлой листвой в кровавом безвластии и неправедной вседозволенности, – и лица их ныне вовсе не похожи на человеческие… Что это? Месть? Прорыв затаившейся долговременной боли? Расплата за многие десятилетия и века унижения? Гнев за попранные святыни? Если это, допустим, и так, то какое отношение имеют к этому шляхетские кубки-тарели?.. Или непостоянное существо человека, втянутого в водоворот выпавшей на долю его государственной смуты, преображается в корне, – и так забывается Бог?..
Да. Добыча… Как без нее?.. И у него самого есть заветный бочонок, закопанный на Мушиной горе близ Терехтемирова, над Днепром. Но добыча добыче рознь, – и разве добыча в бою отменяет хоть в чем-то божественное мироустроение сущего?.. Или жители града Брацлава полагают, что козаки останутся здесь навсегда, устроят свое малое государство или повет, и он сядет на место старосты Струся, а на Брацлавщине или в целом на всем Подольи, согнав прежних владетелей – всех этих Дешковских, Шатко, Корнивицких, Микулинских и прочих, насадит своих полковников и куренных атаманов? Тут бы улыбнуться ему, но где-то в потаенном месте души засквозила холодная тихая боль, и с непреложностью встало то, о чем думать ему не хотелось: да, взят этот город, столица Подолья, – и жгли книги они в изразцовых печах замка, разбивали и драли с треском массивные переплеты, отрывали верхние доски фолиантов, обтянутые гладкой коричневой кожей, отодрав прежде серебряные украшения книжные, – эти доски от книг тоже летели в очаг; козаки рассматривали невиданные затейливые печати на грамотах, вертели их в заскорузлых пальцах своих, бурых от османского табачного зелья и пороха, кто-то брал эти восковые пустяки для подарка своим подкозачатам на хуторах близ Полтавы и Градижска, когда завершится война и они вернутся домой, – грамоты и владельческие бумаги тоже летели в огонь следом за книгами, – и так исполнялся вековой запорожский обычай уничтожать все без остатка
Идти в другие города родины и так же изгонять прочь униатов и шляхту, жечь писаное, дабы не оставалось следа на земле от неправедных купчих и жалованных королями грамот, ибо одно есть право на свете – право родины, рода, живущих по божественному устроению… Но и это – только досужие словеса, трактуемые вольн