По обнаружению его схрона, старосту Струся даже не стронули с места, принадлежавшего по владетельному праву пану Ковальчуку, только подле хлипких дверей вместилища поставлен был генеральным судьей дюжий козак-вартовой, который заметно маялся возложенной на него бездельной обязанностью.
– Может, ему следует ноги переломить, абы не убег никуда, а мне бы выпало другим чем заняться?.. – предложил он нерешительно генеральному судье Петру Тимошенко.
– А чем бы это ты заняться хотел бы? – въедливо поинтересовался судья. – Все совершено уже здесь, делать нечего. Разве что пьянствовать?..
– Та нет, пан судья генеральный!.. По правде сказать, поджениться хотелось на вдовичке одной…
– Чешется?
– А шо делать? – козак стыдливо поник буйной главой. – Естество превозмочь не могу. Так шо, сокрушить этому кости ножные?..
– Или голову его многомудрую оторвать ввиду твоей маеты? – продолжил как бы в размышлении Тимошенко. – И пойти с чистой совестью затем свое причинное место чесать о припухлость вдовичкину… Добре службу знаешь, Слимак! – хлопнул козака по плечу. – Да только не бывать тебе осавулом!..
Пан Ежи-Юрась слышал все достеменно, и когда вартовой высказал судье столь неожиданное предложение о его ногах, староста внутренне затрепетал. Скорым наплывом вспомнились муки его, когда висел на стене вниз головой, уже прощаясь с жизнью своей, – и он понял отчетливо и непреложно, что готов даже и умереть за целость и славу отчизны, но только бы не быть изувеченным навсегда даже в открытом сражении, не говоря уж о досужей прихоти жеребца-козака с его похотливым разжжением плоти. Староста даже досадливо хмыкнул про себя: вояки, вydło, рsia krew!.. И как это при своевольстве подобном они умудряются являть собой грозную силу, столько лет мутящую Речь Посполитую?.. Эхе-е… Все так, только вот он, староста Струсь, а не это вydło, яко Иов на гноище, претерпевает позор и униженность…
Но утешил себя пан Ежи-Юрась быстро, ибо припомнил из читаного, что воздалось-таки Иову после невиданных его лишений и мук вдвое:
Наконец, простучали поблизости копыта коня (будто судьба), некто спешился, к двум голосам добавился третий. Дверь отворилась и к старосте ступил генеральный судья. Некоторое время они безмолвно друг на друга смотрели. Затем судья вытряхнул из мешка, который держал в правой руке, что-то круглое и тяжелое, с глухим стуком упавшее на земляной пол узилища и в два оборота перекатившееся под ноги старосты Струся. Взгляд старосты, до сего, можно сказать, почти спокойный и почти непреклонный, малодушно метнулся на подкатившееся и лежащее теперь у его ног, и во мгновенном, каком-то нутряном и животном, но отнюдь не разумном и человеческом узнавании, он опознал то, чему до конца так и не мог поверить, – человеческую голову, отделенную от тулова.
И уже не мог ясно и твердо взглянуть в холодные, безжалостные глаза генерального судьи Запорогов, помимо воли взгляд его заметался по стенам, по полу, по потолку, хотелось вскочить и вылететь пробкой за дверь, и бежать, спасаясь от этой стены жути и безумия, надвигающуюся на его душу, пальцы рук, заледеневшие разом, сцепились, сплелись меж собою, и ему было неважно теперь – чья это голова с отекшим кровоподтеками бледным лицом, с отверстыми кровавыми дырами на месте яблок глазных, с надорванным на сторону ртом, с голубоватой, торчащей из присохшего уже багрового месива перерванный трубкой гортани и будто срезанными стеблями вен, – его сердце остановилось, зависло, помутилось сознание, – и только прежняя мысль о том, что он этими вот своими руками – если суждено ему будет то Богом, – будет загонять заостренные трехаршинные
Он посмотрел на судью, который не проронил и слова, и сказал изменившимся голосом:
– Зачем – это?..
Судья ответил ему:
– Этого человека звали Григор Цурковский…
– Пан Григор?..
– Он послан был в город, к тебе, собором дворянским…
– И что же… И что это все значит?..