Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Следом за паном Ежи-Юрасем, не оглядываясь на город, потопал и подпанок Хайло в изорванной рясе, лишенной уже мехового испода. Староста не думал о нем, и, как ни странно, душу его не тревожил подпанок. Ибо не было уже сил ни на что из державного, справедливого делания, – только бы идти, переставлять ноги в шагах до бесконечности, продвигаться в пространстве в достижении королевских земель…

И староста шел.

Вслед уходящим запоздало и одиноко бомкнул колокол с ратуши, и звук потревоженной меди растаял, погас в зимнем пространстве. Пан Ежи-Юрась вздрогнул и обернулся, как жена Лота, на оставляемый город, и промельком вспомнилось снова ему, как он возвращался сюда молодым после целого дня разъезда по рощам и долам брацлавской округи, когда его жизнь должна была измениться, – в горении тихого счастья, еще не потеряв ничего, но уже обретя, – и вартовые о чем-то нелепом и страшном кричали со стен.

Ín nova fért animús mutátas dícere fórmas córpora, – или ежели переиначить сей божественный глагол Овидия Назона из «Метаморфоз», альбо же «Превращений», на наше наречие русское, то тако сие прозвучит: «Дух влечет меня воспевать тела, принявшие новые формы…»

Словом Овидия понуждал я себя восхитить царство земное, то бишь грезилось мне перезимовать близкую зиму в тепле, укрывище и покое, почитать в службе церковной «Библию», недавно оттиснутую новым манером с невиданных досок резных в Остроге у князя Василия-Константина беглым из Москвы дьяком Иваном Федоровым, попеть на гласы иль даже партесно, по-новому, псальмы на клиросе, побродить по полям и лесам в мечтаниях юношеских, зная о том, что есть куда мне вернуться и отогреть залубеневшие руце и красную носыпыру с ледяными соплями. Я чувствовал, слышал, как близится глубокая зимняя тишина, сосредоточенность и уединение души в Пилиповском посте, и предвосхищал все не свершившееся своими мечтаниями, – как хорошо мне в самом себе жить, и пребывать в этом еще не наступившем тепле от раскаленной печи, под этой крышей, и когда-нибудь снова благонаступит красное лето, и тогда, вероятно, я оставлю богохранимый сей град Брацлав.

И для того, чтобы все получилось по мечтанию и желанию моему, немногое требовалось: выдавить из души своей и разумения мысленного некое превеликое множество круглых и ладных, подобных галушкам словес, расположить их по законам логики и риторики, срифмовать окончания строк, оснастить блестящими и гремящими, как куски кровельной жести на крыше церковной, метафорами, неуклюжими и тяжеловесными в польско-латинском виршетворении, задать некий размеренный ритм, волне мерной подобный, и постараться не употребить в сей ряд умозрительный слов нашей земли и русского корня, ибо внесена с ними будет посконная наша грубизна… Вынайденные, выдавленные, нудные и тошнотворные словеса расположить соответствующим манером, – и пожалуйте, госпоже «Струсиада», в нашу тихую брацлавскую зиму годов 1594–1595, где жить вам ныне и присно, и во веки веков в нашу громокипящую вечность… Потомки будут удивляться и поражаться геройству старосты Струся, как он отважно, как безоглядно, как смело летел, несся, махал… Ох, что-то раздирает мне пасть зевота и единовременно хочется и спать, и есть, и лежать кверху брюхом в созерцании предвечного… Все как бы тако… Но получилось не то, что замыслилось: «формы новые», бессмертным словом Овидия призываемые мною на седую, коротко стриженную и как бы облитую серебром главу старосты Струся, сперва надолго заклинили разум мой невегласный будто dícere fórmas не пролезали в сей мир по причине излишней колючести, сабельных ремешков и некоей толстости, а когда пролезли-таки в нашу обыденность и явили в полной мере зрак свой и вид, то ничего в них не оказалось от вечности и благородства, чаемого в помышлении пристальном, ибо оказались те формы козаками-бунтовцами атаманов Павла Наливайки и Григория Лободы…

Будто я их и накликал этим своим dícere fórmas córpora…