– Мы намеревались его отпустить, но получилось так, что под ратушу, где он пребывал под замком, мы посадили остыть от священнодейства неканоничного приятеля вашего, священноподпанка Хайла, и он, по присущему ему рвению, дабы расположение наше заслужить, такое вот и сотворил с паном Цурковским…
– Но как он… Смог голову оторвать?..
– Всю ночь старался. Грыз, должно быть, зубами, пальцами да когтями рвал… Ныне же произволением гетмана Запорогов и рыцарской вольницы Павла Наливайка и соборным постановлением старш
Судья сказал все это ровным, безжизненным голосом, затем бросил на пол мешок, потемневший от крови, и добавил:
– А главу эту честн
Когда дверь за судьей затворилась, пан Ежи-Юрась еще раз со страхом и ужасом воззрился на обезображенную голову человека. На своем веку он видел много смертей – Господь судил такое время жизни ему, жестокое, воинственное, безжалостное. Со всех сторон Речи Посполитой горели войсковые огни, затевались походы, производились захваты, чинились неправды. И временами он вполне привыкал к убийству живого и истязанию плоти в казнях за грехи человеческие, ибо войны, усобицы, наезды, осады, походы, расправы и разорения, в которых он воевал и участвовал, стирали рельефное восприятие видимого насилия над жертвами этих расправ и походов, ибо и размышления подобного свойства у воина быть не могло. Он призывался особливыми универсалами от коронного или польного гетманов, или грамотами от самого короля, в вооруженное посполитое рушенье для защиты Речи Посполитой от бед, ей угрожающих, или, говоря словами иными, чтобы колоть, рубить, стрелять из пищали и жечь супротивных, кто осмелился поднять вооруженную руку на великую Польшу. А таковых безумцев всегда находилось в достатке как по кордонам, так и внутри самого государства. И он – колол, рубил и стрелял…
И потому внутреннее смятение, в которое он пришел от вида оторванной головы несчастного пана Цурковского, было совсем не обычным и выходящим из ряда. Душа старосты была отнюдь не из слабых, и причиной смущения и даже смятения некоего была, по всей видимости, не эта изуродованная, отчлененная от тела голова шляхтича, а нечто другое… Но что?..
Староста поднял с полу мешок и с горестным вздохом прикрыл им безглазую голову… Но от этого не стало иначе в душе и мире его, где он до поры обитал, ибо накрытая голова, горбом возвышающаяся на полу, будто бы ожила, приобрела свойства таинственного, потустороннего и угрожающего, словно выпала из того невидимого очами плоти пространства, где обитают в борьбе за души людей бесы и ангелы. Староста, ощутив душой сей неуют, вскочил со своих тряпок и вновь обнажил отверстые раны головы пана Цурковского. Рухнул снова на узкое, жесткое ложе свое и пытался развлечься мыслью, и с натугой подумал отчего-то о том виршеслагателе-пиворезе, который разбередил память его щемящими воспоминаниями давнего, но развлечения не воспоследовало, ибо мертвая голова будто бы притягивала мысли его. Отчего-то – наплывом кратким и судорожным – подумалось старосте Струсю о пани Кристине, о том, как она умерла и как тела их обрели проезжие поселяне на дороге лесной… Голова, лежащая под сапогами, безглазо смотрела на пана Ежи-Юрася, и воспоминание смерти пани Кристины, и эта голова на полу каким-то непостижимым образом сопрягались в разуме старосты, сливались в нечто единое и немыслимое друг без друга, но он, ощущая в этом некую странность, объяснил сам себе, припомнив обстоятельства давнего их бытия, что старый пан Лешек Свентожицкий отсуживал в свой последний день жизни некую землю, какое-то поле у отца того, чья голова лежит теперь перед ним… Юридические и привычные державному разуму старосты положения Литовского статута 1588 года, владельческие детали и определяющие порядок статьи и параграфы привели дух пана Ежи-Юрася в чаемое расположение, и смущение более не поминалось, – да, – стучало в старосте как бы некими молоточками, – да, они ведь были добрыми соседями, почти что друзьями, и этот Цурковский, кажется, ровесником был пани Кристине… Подавал какие-то надежды, правда, не вспомнить теперь – насколько большие и по какой части, – вроде и вояка он был недурной, и упражнялся в риторике по-латыни в рассуждении бытия…
Да, где теперь эти рассуждения? Где и в чем – бытие?..
Он наклонился над мертвой головой и долго смотрел в ее раны и паче же в черные дыры глазниц, где запеклись кровавые сгустки: и это –