Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Так лишился я крова под зиму года сего, ибо был выгнан взашей из коморки под лествицей, яко клеврет старостин и засратый запроданец, хотя и пытался втолковать я грубятинам-козарлюгам, что с хутора Клямка аз есмь и родом полтавец, что братья мои козакуют на Низу, может, панове козаки слыхали, – Осьмачки мы, и батько когда-то тамо козаковал, но не стали слушать меня, вдарили по морде каблуком и выбросили на двор прямо в снежный сугроб. Следом за телом злострадальным моим вылетела и торба моя новая. Так и сбылось над мной, грешным, Христово предупреждение из Нагорной проповеди, если кто не забыл: «Не скрывайте себе сокровищ на земли, идеже червь и тля тлит, и идеже татие подкапывают и крадут… Сего ради глаголю вам: не пецытеся душею вашею, что ясте, или что пиете: ни телом вашим, во что облечетеся. Не душа ли больши есть пищи, и тело одежди Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам… Не пецытеся убо на утрей, утрений бо собою печется: довлеет дневи злоба его…» Так получил я достойную плату за едва не рожденный строй оды латинской, за которую разумевал приобресть сию зимнюю, искусившую меня тишину и мягкое печное тепло с несложной едой, – по мере ли моей плата случилась?.. Впрочем, и поделом подобное наказание мне, ибо хотя и не свершил ничесоже, однако задумал, и готов был заложить свою бессмертную душу брацлавскому можновладному старосте, но разве для того уходил я из Киева?..

А для чего?

Может быть, я ошибся, приняв сказанное печерским юродивым Петрей за некое пророчество обо мне? И шел без оглядки целых полгода, пробираясь сквозь дикие пустые степи сюда, в столицу Подолья, – попал даже в месяце травне-maj’е в добычу татарскому чамбулу, но не успели татары ясырь свой догнать до кордона, откуда уже не могло быть возврата, налетел за Переволочной козацкий загон и отгромил нас, бедолаг, у детей Магомета проклятого. «Кого благодарить, панове козаки? За кого Бога молить до скончания дней?!» – закричали полоненные молодайки с Волыни, судьба которых в Бахчисарае была бы обычна и страшна, – да и я чем бы превозмог тавро на лбу и щеках, или отрезание своих мужских уд? Обернулся в седле один из наших спасителей и прокричал: «Господь ведает имена наши, братья и сестры! Прощайте! Возвращайтесь домой!..» Мы преклонили колени и поцеловали землю нашей родной Руси-Украины, затем поклонились вслед упылившим уже прочь нашим спасителям. Чамбул оставил на склоне балки разрубленное тело одного из татар. «Слава Богу за все!» – так воскликнули мы, обнимаясь друг с другом, а я уже грешным делом с отчизной простился… Но здесь нет сему места, ибо происшествие это требует глубокого осмысления. Так и довелось мне еще до Брацлава исполнить Петрин наказ. И вот теперь – выброшен в снег, а прежде, на кордоне королевского леса, побитый неким морозом и гладом, потерял свой письмовник с виршами и химерными песнопениями, да и душу едва сохранил.

И кто виноват?.. Сам ли я, что готов был даже неудобь помянутую «Струсиаду» в этот мир сочинить, или же козарлюги, пришедшие жечь и грабить старостино добро?..

Будучи изгнан из скорбной моей кельи под владетельной лествицей, я искал крова, пристанища, пропитания у мещан, но обывателям сим было не до моих способностей и талантов, ибо они оказались под стать козакам: пограничные брацлавские земли наложили на жителей оных особенный отпечаток, и потому горожане по строю характеров своих надеялись более на свои сабли и самопалы, нежели на законы Речи Посполитой, утвержденные сеймом в Варшаве. Можно сказать, что сами законы определялись и обусловливались оружно, и мирные по виду мещане не хуже рыцарей Низовых владели искусством войны и предпочитали промысел войсковой, когда предоставлялась такая возможность, обычным земным и торговым тружданиям. Ну и получение еще в 1497 году магдебурии[22] привнесло в соборный облик брацлавцев некую несгибаемость и непримиримость. Потому я мог понять и даже пожалеть горделивого падшего старосту, коему токмо поэмы о нем не хватало, что сидел на уряде здешнем, как на бочонке с пороховым зельем, не ведая, как скоро поднесут к фитилю горячий и смертоносный огонь. Козаки, пришедшие от Днепра, и были тем самым огнем, преобразившим брацлавскую жизнь, – горожане отчинили мятежникам крепостные ворота и сдали свой город на милость воинов Святого Креста, – будто бы староста был противником христианства, как, впрочем, и обошлись с ним, а после лучшие из горожан-магдебургцев вместе с козаками Павла Наливайка громили под стенами брацлавскую шляхту… Чудны дела Твои, Господи, в Речи Посполитой!.. И где еще увидишь такое?