Кость раздора. Малороссийские хроники. 1594-1595 годы полностью

Течение времени словно приостановилось, – и длился сон: полудрема тяжелила повеки, нечто скорботливое, мутное и неустранимое тлело в груди, изламывая душу в куски, как венецийское тонкое стекло. Дни загорались усталым солнечным светом, кратко длились в пространстве и уходили в предвечную тьму словно мимо него, сидящего то в хате мещанской, то на приступке крылечной, то у помоста на радном майдане – в ожидании полковника Лободы с королевским ответом на их давешнее ночное послание. Зачем? – думал он иногда, – что решит этот жалкий кусочек пергамента с затейливым гербом Сигизмунда III Вазы в навершии и словами латиной, которые легки как пух тополиный в месяце червне, вздымаемый в воздух случайным дыханием в слогах Liberum veto – «не позволям»?.. И ощущал, что со дня черной рады что-то в нем сдвинулось и нарушилось не к добру. Был ведь всегда козаком, рисковал своей головой, бросаясь в гущи татарских чамбулов, в толпы вооруженных цепами и дубинами волохов, – и не было скважины страха, да, но ведь нарушение в нем – это не страх, не опаска, но некое промедление в ожидании, когда дотлеет и рухнет в бездну и тьму последняя мостовая тесина, единящая цоб и цабе, десно и шую, и тогда, только тогда возьмет начало свое неведомая будущина войны. Нужен – мертвый или живой – старый полковник Григорий Лобода.

Вокруг его смутного ожидания господствовал непокой. Отчайдухи, дейнеки и реестровики сбивались в разбойные ватаги, гуляли по обоим днепровым берегам – судили, рядили и правили на свой кшталт селянство и чумаков, отлавливали в степях мандрованных дьяков и киевских школяров-пиворезов, побирающихся по селам, и испытывали их на крепость души. Все это заканчивалось миром, жартом и гоготом, – и война пока не казалась страшной и безысходной. Одна из ватаг разорила польское гнездовище – шляхтичей изрубили в куски, панянок взяли силком и натешились вволю, маетность же предали огню. Мелкая шляхта, сидевшая на окрестной земле, паковала возы и ночами снималась долой, уходя на Волынь и в Подолию, ближе к подляшским кресам и коронной защите. Отчайдухи время от времени наезжали на шляхетские караваны, но до смерти не прибивали там никого – только пугали мушкетными пострелами, гиканьем диким своим, криками, да уводили породистых лошадей на войсковую потребу. Дейнеки же грабили шляхетское нажитое майно на бедность себе: у Тимошенко только и дела было, что разбирать жалобы эмигрантов да выискивать в толпах ночных виноватцев. Те же божились Христом Богом, что спали, не ведали ничего воровского, – и в другую же ночь опять наезжали на уходящих в Корону.

Над землей плыл глубокий и синий вересень-месяц, и желтела трава на поскотинах и на лугах, занимались тихим холодным огнем перелески и рощи, клекотали журавли на багнистых и топких тясминских берегах, сбиваясь в перелетные стаи, избирая сильных и опытных ватажков, способных довести их за море, в пределы османские и даже к Гробу Господню, в продолжение лета, тепла. По утрам земля прихватывалась хрустким ледком, и прозрачный во все стороны воздух пробирал в дыхании до нутра.

Павлу отчего-то хотелось продолжения летней поры, блеска теплого солнца, знойных, пыльных запахов стоящих несжатых хлебов, трав и цветов, хотелось, как в давние дни, хлеборобствовать на этой земле – пахать, бороновать, сеять, рассыпая щедрой горстью зерна озимого хлеба, лелеять буйные статные нивы в ожидании жатвы, косить на лугах густые сочные травы, скирдовать, забираясь, как в детстве, на верхушку стога, и лежать в мягком и теплом, наблюдая как предвечно и до трепета нерушимо в своем бесконечном движении плывут над миром и временем невесомые глыбы облак. Какая тишина, какой глубокий покой обнимали его душу тогда, в светлой заводи детства, и казалось, что и не может быть по-другому, не может быть зла на этой благословенной земле. Но сколько бы ни сидел на мягкой вершине стога, сколько бы ни пялился в небосинь, приходилось соскальзывать на заднице по крутому упругому склону на землю – к деду своему Наливаю, к отцу, и жить по-земному… Когда были те дни, сейчас и не вспомнить. Теперь же, в бесцельном и мутном ожидании Лободы все это припомнилось, встало из забытого и пережитого, – и по-детски хотелось того предвечного света, всегдашнего бесконечного лета, мира без зла и насилия, тишины нерушимой. И тлела, жила в нем надежда, что высоким и властным Сигизмундовым словом еще можно будет избежать полития крови и всеобщей беды.

Но старый полковник не возвращался.

Буйные ватаги приумножались приходящими с Великого Луга сиднями и гнездюками, стекающимися с промыслов своих низовых к Чигирину по гетманскому универсалу, – войсковому народу требовался прокорм, постой и достойное дело. В бездействии зрели лишь смута и воровство.

Двое отчайдух были казнены козацким обычаем в Тясмине по приговору войскового судьи – смута развязала им руки на злое, и смерть они приняли за грабежи и убийства, чинимые над беззащитным поспольством.

– Война! – кричали они в оправдание. – Правим на достойное!